Но в XIX в. уже очень заметным становится крестьянство другое, с новой психологией стяжателя. Из него выходят «міроеды» и «кулаки», в нём типической фигурой становится «хитрый мужичок», единственной святыней которого является «землица» (из-за неё он готов прирезать и соседа, и барина, независимо от того, как тот к нему относится). В такой среде живёт скрытая или явная ненависть к господам, процветают лживость, притворство, игра сродни лицедейству. Скоро, в начале XX в, в таком крестьянстве расцветает безбожие и хулиганство. Такая крестьянская среда — надежда масонов и демократов, а также П. А. Столыпина. Её часто станут принимать за выражение типично русских черт крестьянства и начнут (особенно в наши дни!) чуть ли не молиться на образ крестьянина с психологией стяжателя и собственника, «крепкого хозяина», умеющего «считать деньгу» и её «зашибать», как на «спасителя» российского сельского хозяйства... Это очередное заблуждение и следствие незнания и непонимания нашей истории. В XIX в. отчётливо видна и некая третья промежуточная категория крестьянства, как бы «потерянного», сбитого с толку. Это люди, не пустившиеся в наживу, но и потерявшие древние православные духовные устои. В таком крестьянстве, с одной стороны, — мечтательность и восприимчивость к любым суевериям и от господ исходящим утопиям. Нередки были случаи, когда группы крестьянских семейств, иной раз — вся деревня, сговорившись тайно, вдруг снимались с места и уезжали в некую «счастливую страну» или «землю», где, как в Раю, правда живёт... Такое крестьянство — добыча сектантов самых разных толков, каких в XIX в. расплодилось очень много (баптисты, молокане духоборы, адвентисты и т.д.) В нём же, в таком крестьянстве, с другой стороны, — безделье, пьянство и, как следствие, крайняя нищета и тоже — хулиганство. А это уже надежда и опора большевиков.

Повинны ли в умножении крестьянства второй и третьей категории господа дворяне и созданное ими крепостное право? Безусловно повинны. Хотя и не совсем так, как это представляют либералы и демократы. Жестокое безчеловечное отношение к крепостным имело место в дворянской среде, но не было чем-то всеобщим и слишком уж распространённым! Такие помещики-изуверы, как знаменитая Салтычиха, были исключением, а не правилом, и подобно ей, несли очень суровые наказания. Гораздо более значительным по своей вредоносности было влияние дворянства, отличавшегося безразличием к своим крестьянам, или даже «либерализмом», с которым часто соединялось прямое развращение крестьян революционно-демократическими масонскими идеями. Но самой большой пагубой периода крепостничества явилось то, что, поставив помещичьих крестьян в совершенно безправное и безгласное положение, российское дворянство сделало его за 100 лет в какой-то мере безразличным как к судьбе самого дворянства, так и к судьбе государственной власти.

Но нужно вспомнить, что в условиях крепостничества находилось далеко не всё Великороссийское крестьянство! Искони и до середины XIX в. существовали разного положения государственные свободные крестьяне («черносошные», удельные, «экономические»). Не знало крепостного права и российское казачество Дона, Кубани, Терека, Урала, Сибири, Дальнего Востока... Если совокупить его с государственными крестьянами, то окажется, что примерно половина российского крестьянства не знала рабского, крепостнического состояния! В этой свободной крестьянской среде можно увидеть все три вышеописанных категории людей. Но общей отличительной чертой свободных крестьян России была определенная независимость мышления и поведения и более деятельное участие в общественной и государственной жизни, больший интерес к судьбам страны.

Подготовив законодательную базу и подготовив в известной мере общественное мнение, Государь Александр II 19 февраля 1861 г. (в годовщину своего восшествия на Престол) подписал манифест об отмене крепостного права (текст его был составлен митрополитом Филаретом (Дроздовым) и Положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости. 5 марта воля Монарха была обнародована. Александр II навсегда вошёл в историю под именем Царя-Освободителя!

Крестьяне объявлялись лично свободными и за эту свободу не должны были платить ничего. Но земля признавалась собственностью помещиков. Помещики должны были предоставить крестьянам усадьбу и некоторое количество пахотной земли и иных угодий («полевой надел»). Размер надела был в разных местах разным и определялся соглашением помещиков с крестьянами. Усадьбы и наделы подлежали постепенному выкупу. Выкупить всё можно было и сразу, если были средства. До заключения соглашения о наделе крестьяне были обязаны платить помещику за усадьбы и наделы и назывались «временно-обязанными». После полного соглашения о наделе они становились «крестьянами-собственниками». Полное соглашение должно было быть заключено в течение двух лет. Освобождавшиеся таким образом крестьяне составляли по месту жительства «сельские общества» («общины»), объединявшиеся, в свою очередь, для управления и суда в «волости». В сёлах и волостях действовало крестьянское самоуправление посредством выборных лиц. Община, называемая также «міром», имела общинный порядок пользования землёй, т.е. «мір» имел право делить и переделивать землю между крестьянами. Все повинности (уплата налогов и иных сборов) отбывались по правилу «круговой поруки», т.е. общине предъявлялись общие суммы сборов, а «мір» решал, кому сколько платить, чтобы получилась нужная сумма. То же касалось и трудовых повинностей (стройка дорог, мостов и т.п.). Если один не мог платить, или работать — за него платили или трудились другие, а он попадал к ним как бы в должники. Дворовые крестьяне, не работавшие на земле, могли после двух лет «временно-обязанного» состояния уходить на все четыре стороны, записываясь в иные сословия. Могли уходить также свободно и те крестьяне, которые не желали заниматься земледелием, или и раньше им не занимавшиеся, но работавшие на «отхожих промыслах» в городах, что было присуще Нечерноземью. Положение 19 февраля определяло особое устройство «выкупной операции», т.к. крестьяне в большинстве были просто не в состоянии выкупить свои усадьбы и наделы. Помещики после полного выяснения своих отношений с крестьянами и точного определения их земельных наделов немедленно получали от государства полную стоимость этих наделов в виде «выкупной ссуды», состоящей из доходных (ценных) процентных бумаг. Крестьяне же после этого становились должниками государства и могли платить долг в течение 49-ти лет (это называлось «выкупными платежами»). Таким образом, крестьяне практически почти сразу полностью освобождались от власти помещиков. Само собой разумеется, что отношения крестьян с помещиками далеко не всегда и не везде были простыми, часто возникали споры и разногласия, в основном по поводу наделов. Для разбора этих споров создавались должности «міровых посредников», избираемых из местных дворян. Они следили за правильностью и справедливостью соглашений и сделок, и они же наблюдали за крестьянским самоуправлением. Съезды міровых посредников решали в уездах важнейшие общие вопросы. В губерниях общее руководство ходом реформы возлагалось на «Губернское по крестьянским делам присутствие», состоявшее из важнейших чиновников и представителей дворянства под началом губернатора. Помещики могли часть земли оставить себе, но обрабатывать её должны были уже свободные наёмные работники (батраки) за плату, а не даром. Труд батраков использовали и те крестьяне, которым удалось прихватить слишком много «землицы». Отдельные средства проведения реформы впоследствии совершенствовались, дополнялись новыми положениями.

Из всех недостатков реформы, вполне неизбежных в таком великом деле (!), самым крупным было устройство «сельского общества», «общины». Такое устройство явилось результатом славянофильских теорий относительно древнего, допетровского образа организации сельской жизни. Но допетровская Московская Русь никогда не знала общинного землепользования. В этом вопросе славянофилы допустили большую ошибку. Она вошла в теорию и практику Реформы 1861 г. через Ростовцева, под влиянием Милютина и Самарина (при деятельном воздействии Аксакова). В древней Руси (России) искони крестьяне владели или пользовались земельными участками вполне самостоятельно, по праву личного наследования или приобретения, и община (мір) никак на это владение не влияла. Некоторый общинный (міровой) порядок относился только к делу податей и повинностей. При Иване III возникает в северных землях и распространяется на остальные «община» как податная единица. Такой древней «общине» соответствует в известной степени разве только правило «круговой поруки», предусмотренное Положением 1861 г. относительно именно податей и повинностей. «Общины» же как организации общинного землепользования с правом «міра» делить и переразделять наделы между членами «общины» на Руси никогда не было! Такая «община» явилась вполне искусственным учреждением, основанным на выдумке (или домыслах) теоретиков реформы. Но эта искусственная организация была принята в общественном мнении, как исконно-русская. И каких только теорий насчет неё не возникало! В такой «общине» народники, например, видели даже «зародыш социализма», а их противники умилённо взирали на неё как на восстановленное патриархальное основание жизни Великороссии! Меж тем новоявленная община сказывалась на крестьянской жизни крайне отрицательно. Освобождённые от власти помещиков крестьяне тут же угодили под власть «міра», где часто верховодили наиболее горластые вожаки, или «міроеды», так что зависимость от «міра» нередко оборачивалась кабалой ещё более худшей, чем зависимость от помещиков! К тому же в общем и целом крестьянские наделы получились малыми, недостаточными, иной раз были разорваны на части (чересполосица). Всё это стало угнетающе воздействовать на крестьян и сдерживать общее развитие сельского хозяйства. Последующие критики реформы справедливо замечают также, что она страдала чрезмерным «перекосом» в одну сторону, вдохновлялась более всего идеей немедленного освобождения крестьян от помещиков, не уделяя должного внимания вопросу, как и чем заменить для крестьян руководящую, сдерживающую, наконец, воспитательную функцию «господ»(помещиков). Действительно предоставленные, как бы в одночасье, самим себе, своему самоуправлению (после 100-летней привычки руководиться господином) могли ли, способны ли были русские крестьяне тотчас наладить своё самоуправление мудро и верно, во благо себе и Отечеству? Вот вопрос, о котором поначалу никто не хотел думать, иногда руководясь иллюзией о «врождённой» народной мудрости!... Об этом стали думать, как у нас часто бывает, «задним числом», впоследствии, когда столкнулись с волнениями и брожениями в крестьянстве. Все отмеченные просчеты реформы 1861г. привели к тому, что крестьянство в целом оказалось неудовлетворённым в самых разных отношениях. В нём поползли слухи, что «господа» их опять обманули, что Царь даровал им не такую свободу, что подлинную «царскую волю» от них скрыли, а навязали «обманную». Этим тут же воспользовались «просветители» и революционеры всех мастей. Крестьянство постепенно стало прислушиваться более не к государственному чиновнику и бывшему господину, а к студенту, обещавшему «настоящую» волю и обильную «землю», увлекая крестьян идеей «топора», которым они сами всё это отвоюют у обманщиков-господ... В такой обстановке только Церковь осталась в качестве воспитателя и наставника народа, каковую задачу она тут же и начала исполнятъ, хотя это было крайне трудно из-за стеснённого и бедного положения самой Церкви. Поэтому скоро возник вопрос о расширении и усилении прав и возможностей Русской Церкви. Самым сильным и влиятельным человеком, кто это вполне понимал, стал Победоносцев, сделавший очень много в этом направлении и тем вызвавший ненависть всех «демократов».