Происходило нечто невиданное и неслыханное. Русский Царь и его Семья оказались на несколько дней непосредственно в молитвенной стихии сотен тысяч (!) русских людей, молясь вместе с ними, в самой их гуще. Охрана как бы растворилась в этой массе; да её, в сущности, и не нужно было здесь! Воистину «едиными усты и единым сердцем» Православный народ славил Бога, Его угодника Серафима и Его Помазанника — Царя Николая И! Выйдя из Успенского собора, Августейшие паломники оказались поистине в другом храме, как вспоминает очевидец. «Наполнявший монастырскую ограду народ стоял в благоговейном молчании; у всех в руках свечи.... Вышли за монастырскую ограду, — там та же картина, но ещё величественнее, ещё грандиознее, там стоят ещё большие толпы народа и также со свечами... Было так тихо, что пламя свечей не колыхалось. Тут был в буквальном смысле стан паломников. Из разных мест доносилось пение». Всё это было уже в сумерках. Через это светящееся море людей неслышно шли Николай II и Александра Фёдоровна. Останавливались, принимали трогательные выражения любви и преданности, исходившие живо и непосредственно от людей, отвечали им, говорили с ними. В основном это были, конечно, крестьяне. Но были и представители всех других сословий России, — рабочие, купцы, дворяне, интеллигенты. Это была встреча Царя и Царицы близко, лицом к лицу с Русью Святой, Православной, нелицемерно и глубоко любящей своего Царя. Такая встреча со Святой Русью, представленной таким народным множеством и при дыхании особенной Благодати Божией, связанной с самим событием прославления преп. Серафима Саровского, оказалось первой для Царственной Четы и... последней. Ничего подобного в их жизни до этого не было и уже не будет! Особенное и чрезвычайное впечатление всё это произвело на Государыню, которая вообще никогда в жизни не видела таких православных многолюдных духовно-молитвенных торжеств!. Саровские дни 1903 г. стали ключевым событием всего царствования. В дни торжеств Государь получил от вдовы П. А. Мотовилова письмо преп. Серафима Саровского, адресованное именно ему, Николаю II, «запечатанное» хлебным мякишем (но никогда не вскрывавшееся!). Царь читал письмо, изменяясь в лице, и по прочтении... заплакал (ни до, ни после этого его никто не видел в слезах). Что было в письме, никто не знает по сей день. Можно лишь догадываться, что там содержалось какое-то предсказание о его судьбе, или судьбе России. В те же дни Николай II посетил юродивую Пашу Саровскую, о которой уже говорилось. Она образно (посредством куклы) предсказала Государю рождение сына, много иносказательно с ним говорила. Государь вышел удивлённым и радостным: «Я объездил всю Россию и не встречал ещё такой святой. Все принимали меня как Царя, а она приняла, как простого человека», — сказал он. Портрет Николая II Паша поместила в свой молитвенный угол и делала перед портретом множество земных поклонов, что крайне утомляло её келейниц, поднимавших и опускавших Пашу, т.к. она по болезни не могла кланяться сама. «Матушка, что же ты на Царя-то молишься?!» — спрашивали они. «А вы ничего не знаете, — отвечала блаженная, — Он выше всех Царей будет». Когда в 1914 г. началась война, Паша, обливаясь слезами, стала целовать ноги на портрете Государя, говоря: «Миленький, уже перед концом», и послала передать ему такие слова: «Государь, сойди с Престола сам». Сведения получены совсем недавно от одной из последних дивеевских инокинь, которая имела их, в свою очередь, от своей духовной наставницы старицы монахини Серафимы, лично знавшей Пашу, видевшей и слышавшей всё описанное. Пророчества о будущей святости Николая II были сделаны в 1900-х годах при его жизни еще несколькими русскими подвижниками. Несколько раз Государь получал предупреждения о своей мученической кончине. Да и сам, как мы отметили, чувствовал, что-то подобное. Посещение Сарова не замедлило сказаться: 30 июля/12 августа 1904 г. родился Наследник Престола Царевич Алексей Николаевич! Можно представить радость Венценосных Родителей! В первые месяцы жизни новорожденного ещё не было известно о том, какая тяжелая болезнь гнездилась в нём. Выглядел он вполне здоровым, был просто красивым ребёнком. Своё имя, Алексей, он получил, как уже говорилось, в память Царя Алексея Михайловича.

Теперь можно представить, как связались воедино, замыслы Государя о возвращении России к допетровским устоям жизни с теми впечатлениями и чувствами, какие возникли у Царственной Четы в Саровские дни. Сильнейшее впечатление произвёл разительный контраст между Русью Святой в Сарове, подлинной Великороссией, тихо, со свечами, молящейся, и Россией суетной, мірской, где случаются «ходынки», а наипаче, — с Россией сбесившейся, где царит безбожие и зверство, где убивают министров, ненавидят Царя и мечтают о парламентской республике, или о ещё более худшем!... В Сарове предельно ясно выяснилось, что Царь и подлинная Великороссия духовно, внутренне едины, но между ними нет прямой связи, зримого политического взаимодействия. Между, ними вклинилась прослойка той самой «общественности», которая и является стихией России сбесившейся. Между тем эта прослойка, эта «общественность» исторически и политически устроена так, что должна была бы как раз и служить связью между Самодержцем и народом. В её, «общественности», руках находятся государственные учреждения, земства, городские союзы, средства информации, финансы, промышленность, дипломатия, армейское командование, суд, литература и искусство, многое другое. Особое, ведущее место, здесь занимает дворянство, которое по своему происхождению должно было бы быть оплотом самодержавия и воспитателем народа в вере и верности Богу и Государю, а оно давно уже стало в основной массе враждебно или безразлично и к тому, и к другому! И всё — под влиянием Европы с тех пор, как Пётр I призвал всех пойти к ней на выучку и поклонение.

Эта изъеденная западничеством (масонством и безбожием) «образованная» российская общественность уже не являлась голосом Земли. А между тем, если возвращаться к допетровским порядкам, то наряду с возрождением симфонии царской и церковной власти (в лице Патриарха) нужно было бы возрождать и совет Царя с Землёй! В древности, особенно в XVII в. этот совет выражался, как мы помним, в Земских Соборах и в общении Царей с московским людом иной раз прямо на Красной площади, с лобного места. И в те древние времена подаваемый Государям таким образом «голос Земли» не всегда совпадал с их, Государей, желаниями: толпа (наипаче московская) могла и бунтовать. Но это была в любом случае всё же русская и всё же православная толпа, и в подавляющем большинстве случаев Цари могли найти (и находили) с ней в конечном счёте общий язык, т.к. эта толпа никогда не требовала ни ограничения самодержавной власти Царя, ни тем более совершенного её упразднения. Напротив, всегда Земля требовала от Царей усиления их власти с целью обуздания своеволия и баззаконий боярства и чиновничества. В отличие от западного абсолютизма, самодержавие Государей Российских никогда (кроме Ивана Ужасного) не было произволом. Никогда Русский Царь не мог сказать: «Государство — это я». Он всегда был ограничен (если можно употребить такое понятие) христианской совестью, советом Церкви и советом Земли, но никогда не воспринимал это как связанность, лишение его должной свободы. Царь Русский всегда осознавал себя и частью Земли, и Церкви, и служителем их, ответственным пред Богом и за Землю, и отчасти (после Патриарха) за Церковь, почему ему просто необходим был постоянный совет с ними. Нынче учёные иной раз называют это «элементами демократии». Вряд ли такое понятие сюда подходит. Русский народ никогда (!) не домогался принимать постоянное участие в управлении государством, в делах царских. Он мог лишь (иногда со смирением, а иногда буйно) выражать Царям в лицо своё мнение (требование) в каких-то чрезвычайных, исключительных случаях, наипаче когда сам Царь просил его об этом. Такое положение вещей можно с полным основанием обозначить церковным термином симфонии (созвучия, согласия) Царя с Землёй, или Соборности, но не «демократией» (народовластием).

Постоянного участия в управлении государством, а значит действительного ограничения царской власти, вплоть до полного её упразднения, стали требовать те, кто, вместо Царей, хотел править Россией, Русским народом, то есть иудео-масоны! И это было уже требованием парламентаризма (конституционной монархии, или прямо — республики), требование исключительно западническое, не русское, шедшее вразрез не только с волей монархов, но и с волей Земли! Оно всегда лживо прикрывалось демагогическими словами о «воле народа», «воле России», «народном благе»... Это было уже совсем не то, что даже извечная боярско-княжеская «оппозиция» Самодержавию. Она, как мы видели, и не мыслила России без Царя; Царь и ей был нужен (иначе князья просто передрались бы, как в эпоху удельных усобиц). Боярская оппозиция добивалась относительной независимости, как бы автономии, и, конечно, не прочь была бы руководить Царями, но это никогда не могло в полной мере осуществляться по причине неизбежных и постоянных распрей внутри самой княжеско-боярской, или дворянской оппозиции, состоявшей из разных группировок вокруг наиболее сильных семей, обречённых на отсутствие единства из-за властолюбия и корысти каждой из них. Можно сказать, что княжеско-дворянская оппозиция искони стремилась ослабить (и ослабляла, расшатывала!) Самодержавие, вместе с тем желая его непременно сохранить! Позиция противоречивая и шаткая. Именно эта шаткость и привела к тому, что российское дворянство с XVIII в. как бы ухватилось за проникшее в него с помощью самих же Самодержцев (!) масонство, а в XIX в. — и еврейство, а они быстро привели дворянство к требованию упразднения Самодержавия вообще, под самым «благороднейшим», разумеется, предлогом «пользы Отечества», «блага России», «счастья народа»...