ОТРЕЧЕНИЕ

Мы начнём эту скорбную часть повествования с описания взаимосвязей в цепи предательств, измен и злодейских расчётов, которые привели к гибели России. Знаем по себе, что как бы подробно ни описывались такие события, всё равно у каждого остаётся невыразимо горькое недоумение, граничащее с внутренним протестом и несогласием: как же могло случиться, что «кучке негодяев» удалось свалить, победить, уничтожить огромный богатырский Русский народ с такой великой историей, сокрушить в считанные дни могучее государство, создаваемое веками!? Или эта «кучка» оказалась сильнее колосса? Или, быть может, правы те что говорят, что этот колосс был «на глиняных ногах», то есть Великая Россия и впрямь была чем-то вроде «гнилой стены», которую только «ткни — и она развалится?». От такого великого недоумения рождались порою попытки найти в жизни, в истории России, прежде всего — Великороссии, какие-то такие внутренние «порчи», изъяны, противоречия, которые могли бы разумно объяснить невиданную катастрофу, происшедшую с ней. Мы тоже старались отметить все основные изъяны Великорусской жизни, все её теневые стороны на протяжении предыдущей истории. Из них некоторые сохранялись к 1917 г., но другие, кстати, наиболее существенные и опасные, были всё же успешно преодолены. Да и в общем, как было показано и отмечено, все эти изъяны и противоречия не выходили из рамок обычного и вполне преодолимого: о них нельзя сказать, как о неких смертельных внутренних болезнях Великороссии, которые непременно должны были так или иначе в ближайшее время свести её в могилу! Напротив, внутренне Великороссия, в целом, усилилась и укрепилась к 1917 г., как никогда! Тем паче «кучка негодяев» ни духовно, ни внешне не была и не могла быть сильнее колосса Великорусского народа и Государства Российского! Что же, что же произошло?! Отчасти ответ уже был дан в нашем повествовании. Посмотрим, не станет ли дело ещё ясней из знакомства с дальнейшим?

Итак, в середине 1916 г. масоны назначили революцию в России на 22 февраля 1917 г. Но в этот день Государь ещё был в Царском Селе, приехав туда более месяца назад из Ставки, и лишь в 2 ч. дня 22-го выехал снова в Могилёв. Поэтому всё пришлось перенести на один день и начать 23 февраля. К этому времени на подъездах к Петрограду под предлогом сильных снежных заносов были умышленно остановлены эшелоны с продовольствием, что сразу вызвало острую нехватку хлеба, дороговизну и знаменитые «хвосты» — длинные хлебные очереди. Население начало безпокоиться, провокаторы усиливали безпокойство слухами о надвигающемся неминуемом голоде, катастрофе и т.п. Но оказалось, что у военных властей имеются такие резервы продовольствия (из «Н. З.»), которые позволят Петрограду продержаться до окончания снежных заносов. Поэтому в дело тут же вступал второй важнейший фактор заговора — солдаты резервных соединений, ожидавших в столице отправки на фронт. Их было около 200 тысяч и они, как уже говорилось, с конца 1916 г. получали из таинственного «революционного фонда» по 25 рублей ежедневно (существенное подкрепление к революционной агитации, проводившейся среди них постоянно). Более всего они не желали отправки на фронт. Это были резервисты запаса, старых сроков, семейные, ранее имевшие отсрочку от призыва, а также новобранцы из рабочих, давно распропагандированные. О ненадёжности войск Петроградского гарнизона давно докладывали Государю и он приказал генералу Алексееву ввести в столицу гвардейские части, в том числе — кавалерию. Алексеев однако не исполнил приказа, сославшись на то, что, по данным начальника гарнизона Петрограда генерала Хабалова, все казармы столицы переполнены, гвардейцев негде размещать!... В итоге, против 200 тысяч ненадёжных, готовых к бунту резервистов в столице Империи едва насчитывалось до 10 тысяч верных Государю солдат, главным образом — юнкеров и курсантов других военных училищ.

Единственный казачий полк из запасных был к тому времени тоже на стороне революции. Удачей заговорщиков было и назначение на должность командующего столичным округом ген. Хабалова, человека неопытного и крайне нерешительного. Будь на его месте генералы Хан-Гуссейн Нахичеванский или граф Келлер — всё могло быть иначе.

23 февраля, по команде, забастовали 30 тысяч (по другим данным 90 тысяч) рабочих с лозунгами «Хлеба!» и «Долой войну!». Их демонстрации с трудом рассеивались полицией. 24 февраля на улицы Петрограда высыпали уже до 170 тысяч рабочих. Лозунги — «Долой Царское Правительство!», «Да здравствует Временное Правительство!» (которого ещё нет!) и «Долой войну!». Около 40 тысяч собираются на Невском проспекте. Полиция и войска оттесняют их, но они переходят на боковые улицы, бьют витрины, грабят магазины, останавливают трамваи, уже поют «Марсельезу» и «Вставай, подымайся, рабочий народ!» Протопопов, однако, докладывает Государыне в Царское, что безпорядки вызваны только нехваткой хлеба. По мнению многих министров всё началось со случайного «бабьего бунта» в очередях. Они не знают, или просто боятся знать, что началась заранее организованная революция. Казаки бездействуют, покровительствуя демонстрантам. 25 февраля забастовали уже 250 тысяч рабочих! У них по рукам ходит большевицкая листовка («... Все под красные знамёна революции. Долой царскую монархию. Да здравствует демократическая республика... Да здравствует социалистический интернационал»). На митинге у Московского вокзала пристав Крылов бросился вырывать красный флаг у демонстранта и был убит... казаком! Толпа качала убийцу. В разных местах бьют, разоружают, убивают городовых. На Трубочном заводе поручик Гессе застрелил одного агитатора, и митингующие, побросав красные флаги и транспаранты, разбежались. То же произошло вечером на Невском, где демонстранты открыли стрельбу по войскам и полиции, а в ответ войска дали залп по толпе (сразу несколько убитых), которая тут же разбежалась. Выступления рабочих, как видим, — дело рук второго эшелона революции (социал-демократов). Но видно также, что без войск ни первому, ни второму эшелонам не обойтись...

Вечером того же 25 февраля, в субботу, Государь отправляет Хабалову личную телеграмму: «Повелеваю завтра же прекратить в столице безпорядки, недопустимые в тяжёлое время войны против Германии и Австрии. Николай.» Хабалов растерялся. Хотя всё говорит о том, что теряться не нужно было, решительные действия даже тех незначительных сил, которые были верны и надёжны, то есть — огонь по бунтовщикам, могли бы живо всё остановить. Дума постановила срочно прекратить заседания. Но депутаты остались и продолжали собираться в здании Таврического дворца.

26 февраля, в воскресенье, с утра было спокойно и Хабалов поспешил уведомить об этом Государя. До чего же доводит людей страх за себя, за своё положение или карьеру!... В этот день газеты уже не вышли, а в полдень вновь начались демонстрации и взбунтовалась 4-я рота запасного батальона Павловского полка. Её усмирили, арестовали зачинщиков. Солдат, даже таких, как питерские резервисты, было трудно поднять на бунт. Они отвечали рабочим агитаторам: «Вы пойдёте по домам, а мы — под расстрел!»... Заговорщики поняли, что поднять войска можно каким-то таким чрезвычайным актом, после которого им уже невозможно идти на попятную. Таким актом могло быть только тяжкое военное преступление — убийство... Сердце Царя почувствовало беду. Вечером 26 он записал в дневнике: «Сегодня утром во время службы (церковной — прот. Л.) я почувствовал острую боль в груди... Я едва выстоял и лоб мой покрылся каплями пота». В этот же день Родзянко послал Царю телеграмму, в которой, описав безпорядки в столице, столкновения воинских частей, стрельбу, утверждал: «Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны (!), составить новое правительство. Медлить нельзя. Промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на Венценосца». Лицемер и лгун, Родзянко, не раз превыспренне выражал свою «преданность» Государю, готовя в то же время заговор против него. Копии этой телеграммы Родзянко тут же направил командующим фронтами — Брусилову и Рузскому, прося поддержать своё требование о «новом правительстве» и «лице» с доверием страны перед Государем. Они ответили, что «поручение исполнено».

В ночь с 26 на 27 февраля в учебной команде Запасного батальона Лейб-Гвардии Волынского полка (самый полк был на фронте) унтер-офицер 2-й роты Кирпичников (студент, сын профессора) убедил солдат «восстать против самодержавия», заручился их словом слушаться его приказов. Всю ночь такая же агитация шла в других ротах. Наутро, когда в казармы пришёл начальник учебной команды капитан Лашкевич, ему объявили, что солдаты решили больше не стрелять в народ. Лашкевич бросился к унтер-офицеру Маркову, сделавшему это заявление, и тут же был убит. После этого волынцы под командой Кирпичникова пошли к запасным Преображенского полка. Там убивают полковника. Восставшие понимают, что теперь они могут избежать наказания (а заодно и отправки на фронт) только если будут действовать все скопом, заодно (обратного пути им уже нет). Их укрепляют в этих настроениях революционеры — «профессионалы». К волынцам и преображенцам присоединяются тем же утром 27 февраля рота Литовского полка, сапёры, часть Московского полка (запасные, конечно). Офицеры спасаются от расправы, отстреливаются, бегут. Рабочие соединяются с солдатами. Играет музыка. Громят полицейские участки, тюрьму «Кресты», откуда освобождают всех арестантов, в том числе недавно посаженных членов «Рабочей группы» Военно-Промышленного Комитета, выполнявшей задачи связующего звена между масонским «штабом» и революционными партиями, прежде всего, — большевиками. Поджигают здание Окружного Суда. Звучит призыв: «Все — в Государственную Думу». И огромная толпа вваливается в Таврический дворец, грабит его, безчинствует в залах, но не трогает думских депутатов. А думцы, получив в тот день указ Государя о роспуске Думы до апреля, не расходятся, а решают образовать Временный Комитет Государственной Думы «для водворения порядка в столице и для сношений с общественными организациями и учреждениями.» В Комитет входит весь состав бюро «Прогрессивного блока» и Керенский с Чхеидзе (изначальная смычка 1-го и 2-го «эшелонов»). Тут же, в Таврическом дворце, в те же часы, только в других комнатах вылезшие из подполья и из тюрем революционеры 2-го эшелона создают Исполнительный Комитет Совета рабочих депутатов (который потом добавил к названию — «и солдатских»). Во главе Совета — Александрович, Суханов (Гиммер), Стеклов (Нахамкес) и все остальные (на 97%) — евреи, не бывшие никогда ни рабочими, ни солдатами. Тотчас Исполком рассылает по заводам приглашение депутатов на Съезд Совета, назначенный на 7 ч. вечера и организует «реквизиции» продовольствия со складов и магазинов для «революционной армии», так что Таврический сразу становится пунктом кормёжки для восставших (о чём Временный Комитет Думы и подумать не успел!).