— Не дерзи мне! Я пока ещё твой отец и живёшь ты у меня дома! — он встал и принялся застёгивать пуговицы на своей рубашке и заправлять ее под брюки. Никиту трясло от злости, слова, как рвота, походили к горлу, желая кольнуть как можно сильнее.

— А ты выгони меня! Тебе же не привыкать, папочка! — Никита смаковал каждое слово, стараясь вложить в свой тон как можно больше ненависти.

— Замолчи, иначе снова получишь! — Станислав поднял со стола свои часы, надел их и собирался уже выходить, но его неуязвимое состояние вывело парня из себя.

— Что, снова ударишь меня? Ну да, это, конечно, по-мужски! Ради какой-то шалавы ты готов бросить семью! — отец направил на сына просто уничтожающий взгляд и не успел он, что-то сделать, как они услышали:

— Что? — оба резко обернулись на голос и увидели Татьяну Львовну, которая стояла на лестнице с бледным и искажённым от боли лицом. Она замерла на месте, как и они. Парню понадобилось время, чтобы сообразить, как быть дальше.

— Мам? — она обессилено и медленно опустилась на ступеньку, держась за балясины, и в абсолютном безмолвии, приземлилась на ступеньку. Никаких рыданий не было слышно. Парень сорвался и подбежал к матери, испугавшись за ее здоровье. На ней не было лица, она сидела с опущенной головой и дрожала от эмоций, переполнявших её. Никита не знал, что с ней происходит и что это за симптомы.

— Мам, мам, ты как? — в истерике треся её, он кричал, дабы привести мать в чувства. Рядом возник отец и опустился на одно колено на ступеньки.

— Тань! — он так же был испуган не меньше сына.

Никита внимательно посмотрел на мать и заметил, что лоб и над верхней губой появилась испарина и она, закатив глаза, откинулась назад, парень еле успел подложить руку ей под голову. На мгновение промелькнула жестокая и убийственная мысль, что она умерла, отчего сердце забилось так сильно, что, ему показалось, оно не выдержит.

— Воды! — в панике закричал отец и Никита побежал на кухню на ногах, которые дрожали. Наливая воду из графина, его руки дрожали так, что стакан чуть на соскользнул из пальцев. Станислав Никитич разговаривал со скорой, у них в базе уже была их фамилия и, услышав ее, они должны были подъехать в течении пяти минут. У парня все происшедшее черно-белой картинкой стояло перед глазами. Мама, которая лежала на ступеньках, отец, который хлопал ее по щекам. Впервые к глазам подступили предательские слезы, страх и ужас овладели им полностью.

— Все будет хорошо, — бормотал Станислав и, посмотрев на сына, строго рявкнул: — Возьми себя в руки, Никита!

Вскоре приехала скорая и, осмотрев мать, сказали, что нервный срыв. Медики объяснили, что это последствия обострённого невроза. Сказали, что больной подвергается негативным воздействиям, травмирующим нервную систему. Забирать её в больницу не стали, а просто посоветовали беречь её от всего, что может вызвать переживания и стресс. Она лежала на своей большой кровати, умиротворенно погрузившись в голубой сон — не удивительно, после дозы успокаивающего. Парень лежал рядом, взяв её руку в свою, страх потери матери овладел им так сильно, что когда все уже было позади, он просто обессилел.

Отец зашёл в спальню. Он смотрел на жену виновато и с жалостью, хоть и не хотел этого признавать, но в нем ещё оставалась капля сострадания. Но Никита презирал его так сильно, как это только было возможно.

— Ты же понимаешь, что все это из-за тебя? — морозно сказал парень.

— Я не хотел, чтобы с ней произошло что-то плохое, — тихо ответил Станислав Никитич, не поднимая глаз на сына, смотря в пустоту. — Ты же понимаешь это?! — эхом повторил слова сына. Он рискнул и посмотрел на Никиту и встретил вражеский, холодный, полный холоднокровия взгляд, лицо отца тут же переменилось. В нем читался страх и вина. Он собрался уйти из комнаты, как Никита крикнул ему в след:

— Сегодня я останусь с мамой!

— Она совсем от рук отбилась! — в комнату доносились крики мамы из кухни. — Она вчера убежала неизвестно куда и к кому!

Она лежала на кровати, сжавшись в комок и испытывая дрожь по всему телу. Хотелось плакать на взрыв, но нужно было успокоиться и не истерить больше. Между ними была пропасть, она просто должна была приложить не мало усилий, чтобы не думать о нем так часто и, если это ещё возможно, то желательно вырвать его из сердца. Офелия более не хотела страдать, ибо точка была поставлена и поставил ее он. Она сама создала неловкую ситуацию, которая была не в его пользу, а теперь им двоим будет очень стыдно при встрече. Но жалеть о сделанном она не хотела. Девушка была горда за себя, до сих пор она не понимает, как нашла в себе силы для такой смелости. Все-таки пословица истину глаголет: «В тихом омуте, черти водятся».

Да, вероятно, она и была тихим чертёнком, даже мама сейчас кричит об этом на всю квартиру, называя ее взбалмошной, строптивой и безответственной. Офелии было противно выслушивать все то, что обсуждают родители за стенкой, у матери началась прямо паника из-за одного бегства в кафе, которое находилось буквально в двух остановках от дома.

«Это, конечно, величайшее преступление века!» — сердито фыркнула она в сердцах.

Гор всячески пытался принять сторону дочери, но, в конечном итоге, воспитанием детей в их семье занималась мама, поэтому она наказала отца отправиться к ней и провести воспитательную беседу. Через минуту отец тактично постучал, но девушка не ответила. Она лежала в полном мраке, но на часах было всего пол пятого, это дни стали уже короче к холодам. Гор медленно приоткрыл дверь, заглянув в спальню.

— Что за холод? — взволнованно спросил он и прошёл во внутрь, подойдя к окну, негодующе зацокал языком. Она услышала, как хлопнуло окно и вспомнила, что оставила его открытым. В последнее время, ей становилось тяжело дышать, порой она просто задыхалась от не хватки воздуха. В такие моменты она в панике подбегала к окну, отворив его на распашку, девушка высовывала туда голову, облегченно вдыхая воздух, наполняя лёгкие и медленно облегченно выдыхала. Отец сел на край кровати и положил руку девушке на спину, приятно поглаживая. Она повернулась к отцу и, уже привыкнув к темноте, без труда разглядела его встревоженное выражение лица и ярко блестевшие чёрные глаза.

— Ты что-то хотел? — тихо спросила она.

— Узнать, как у тебя дела.

— Тебя мама послала, пап, — она откинулась на спину, обиженно глядя на отца, который реже стал с ней общаться.

— Меня тоже беспокоит твоё поведение, просто я надеялся, что ты сама подойдёшь и расскажешь.

Она немного помолчала подумав, что должна поделиться с тем, кому больно за неё и успокоить его, если это возможно. Офелия села напротив отца в позе лотоса и, приподнимая уголок губ в ухмылке, сказала:

— Ничего страшного со мной не происходит, папуль, — она заглянула ему в глаза в надежде на понимание, — Мне кажется, что я просто взрослею.

— Да? — артистично удивился Гор Тигранович, — Поэтому? Что происходит?

— И поэтому мне нужно личное время и, — она сделала жест пальцами, не смыкая указательный и большой пальцы, и при этом произнесла, — Чу-уть, чуть свободы.

Он широко улыбнулся дочери и сказал:

— Офелия у тебя есть свобода, но нужно знать грани, — она недовольно цокнула языком.

— А доверие есть?

— Есть, — кивнул папа.

— Нету, — девушка грустно опустила глаза.

— Так ты мне скажешь, почему такие перемены?

Папа сидел на против неё, глазея самым наивным взглядом, так заботливо интересуясь и, конечно, мысль все изложить ему промелькнула в голове, но страх непонимания, запретов и наказания, которые могли последовать, взял вверх над доверием. Инстинкт самосохранения дал о себе знать в самый подходящий момент.

— Если и была причина моих перемен, то ее больше нет, не переживай.

— Иди ко мне, — отец освободил руки, призывая к объятию и она с удовольствием растворилась в объятиях самого надежного мужчины в ее жизни.

Изо дня в день она держала себя, как в ежовых рукавичках. Это было невыносимо тяжело, притворяться и не оборачиваться на заднюю парту третьего ряда. Она ощущала взгляд зелёных глаз у себя за спиной, она могла поклясться, что он наблюдал за ней, но девушка ни за что на свете не обернулась бы, дабы убедиться в этом. При каждом желании сделать эту мелкую оплошность, она мысленно щипала себя для пробуждения от забвения, в которое ее увели чувства. Она старалась всякий раз напоминать себе о точке, которую он поставил, о том, что он уже дважды ее отверг и ее глупое сердце должно замолчать и переставать придавать признаки жизни при каждом его появлении рядом.

Офелия не злилась на него, не ненавидела, нет! Как можно ненавидеть того, кто крепко засел у тебя в душе? Пусть он столько боли причинил ей, пусть он уже получил свою долю страданий от самого родного человека, Никиту было жалко и, зная его истинную обстановку и среду в доме, ее сердце больно сжималось, страдая вместе с ним. Как бы он не старался отдалить ее от себя, у него это не получится, истинная любовь — это преданная и всепрощающая любовь. У неё в памяти очень сильно закрепились стихи, которые ей когда-то зачитал отец, когда она спросила, что же все-таки такое любовь, на что он наизусть зачитал ей слова:

«Любовь долго терпит, милосердствует,

Любовь не завидует,

Любовь не превозносится, не гордится,

Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла,

Не радуется неправде, а сорадуется истине;

Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит».

«Только по этим критериям можно распознать настоящую любовь» — сказал он ей тогда.

Холодный ноябрь принёс с собой холод чувств между двумя совершенно разными людьми. Дни сменяли друг друга, город погрузился в вечные морозные сумерки. Она больше не видела ни света, ни солнца, ни луны, ни звёзд, осталась она одна со своим разбитым сердцем.