ГЛАВА 15

Банкет пришлось устроить без всякой подготовки. Во время вечерней репетиции в клубе появился Черемных, поднял руку и торжественно объявил:

— Товарищи, только что по радио было сообщено, что Вере Федоровне Сениной присвоено звание заслуженной артистки республики, а ее коллективу — народного театра балета!

Это сообщение вызвало неистовый восторг. Ребята прыгали, обнимались, как одержавшие победу хоккеисты, кричали «ура», девушки целовались друг с дружкой и обцеловывали Веру Федоровну. Растроганная неожиданно высокой наградой, она смущенно подставляла под поцелуи счастливое и мокрое от радостных слез лицо. Что коллективу должны присвоить звание народного театра, об этом ей шепнули еще в Москве, когда по окончании смотра вручали дипломы лауреатов конкурса, подтвердили это и члены комиссии из Киева, просмотревшие премьеру «Ромео и Джульетты», но, что так высоко будет оценен ее труд, она никак не ожидала.

Дождавшись, когда девчата, излив свои эмоции, угомонились, прижался к жене в неловком быстром поцелуе и Игорь Модестович.

— А знаешь, Веруша, какое я сделал только что открытие? — сказал неожиданно, отстранившись от жены и держа ее за плечи. — Оказывается, слезы радости не соленые. — И, достав из кармана платок, вытер ей, как маленькой, лицо.

Настроение создалось нерабочее, решили всем скопом отправиться в ресторан.

Вот уж где наслушалась Вера Федоровна, какая она хорошая, милая, добрая, умная, самоотверженная. Чем больше осушалось рюмок, тем красноречивее были тосты, тем восторженнее становились эпитеты. Даже Хорунжий, к сантиментам не расположенный, и тот сказал, что лучшего человека в жизни не встречал и не думал, что такие есть. А ведь Хорунжему от Веры Федоровны попадало больше, чем другим. И за то, что пропускал репетиции, и за чрезмерную самоуверенность.

Была счастлива Вера Федоровна, но не менее счастливым был и Игорь Модестович. Всегда и во всем очень сдержанный, он выпивал за каждый тост полную рюмку и с лица его не сходила блаженная улыбка. Сидел бы он рядом с женой, она смогла бы придержать его, но он занял место наискосок и не обращал никакого внимания на грозные взгляды и жесты своей повелительницы. Тостов он не произносил либо от избытка чувств, либо от стеснительности, но выслушивал их, застыв от благоговения, и громче всех кричал «браво».

Совсем растаял Игорь Модестович, когда Черемных поднял бокал и провозгласил:

— Предлагаю тост за человека поистине героического — за Игоря Модестовича! Много труда затратил он на первом этапе, когда помогал жене как тапер, а сколько терпения и сил потребовалось от него, чтобы создать оркестр и стать его дирижером! Вот на какой подвиг может толкнуть человека любовь!

Только сейчас спохватившись, что Игорь Модестович незаслуженно остался сегодня в тени, парни вытащили его из-за стола, подняли на руки и трижды обнесли как триумфатора вокруг стола.

К концу банкета появился Женя. Как ни спешил он из цеха — даже с вечернего рапорта отпросился, — все же попал в ресторан, уже когда все слова были сказаны, все тосты произнесены и все рюмки опустошены.

Над ним сразу взяли опеку. Особенно старался Хорунжий. После отъезда Зои на гастроли он вдруг воспылал к Жене нежными чувствами как товарищ по несчастью: один остался без жены, другой — без великолепной партнерши, к тому же ему далеко не безразличной.

Чтобы Женя наверстал упущенное, Хорунжий усиленно потчевал его первостатейными закусками и старательно следил за тем, чтобы рюмка у него бесперебойно была полна.

Вернулись Сенины домой далеко за полночь. Женя ушел в свою комнату, Вера Федоровна улеглась, а Игорь Модестович долго еще расхаживал по спальне, обуреваемый беспредельной радостью. Потом он остановился, посмотрел на жену лучистыми глазами и взволнованно заговорил:

— Сегодня у меня, Верочка, очень праздничный день. Самый праздничный после нашей женитьбы. Я столько лет нес крест вины перед тобой, уведя из театра. И вот наконец я этот крест сбросил. — Он сделал резкий взмах рукой и… мешком рухнул на пол.

— Перепил мой Игорек, — сквозь снисходительную улыбку сказала Вера Федоровна.

Игорек, однако, не поднялся, даже не шевельнулся, и Вера Федоровна бросилась к нему. Все оказалось много хуже. Лицо Игоря Модестовича было перекошено, правый глаз закрыт, а в левом застыл ужас.

Остаток ночи и все утро Вера Федоровна и Женя продежурили в больнице. У Игоря Модестовича парализовало правую половину тела, состояние было критическим, и врачи не могли сказать, выживет больной или нет. Он то впадал в длительное беспамятство, то ненадолго приходил в себя. Временами он силился что-то сказать, но язык не повиновался ему, и тогда единственный глаз смотрел с осмысленным испугом.

На работу Женя вышел сам не свой и, сидя за пультом, не ощущал обычной уверенности в себе. В воображении то и дело вставало искаженное до неузнаваемости лицо отца и испуганное выражение открытого глаза. Только неимоверным усилием воли заставлял он себя сосредоточиться.

Женя знал, что сильные эмоции, как отрицательные, так и положительные, бывают губительны для организма, но в пагубность положительных не верил. И нужно же было убедиться в этом на примере собственного отца!.. А как это все отразится на матери, мучительную тревогу которой за исход болезни усугубляло чувство вины — почему позволила и без того очень занятому человеку столько лет работать с сильной перегрузкой… Он принес себя в жертву — она без сопротивления приняла ее.

Женя сам имел склонность к самобичеванию и понимал, что это такое. Последний месяц он ел себя поедом за то, что отпустил Зою, когда мог сказать «нет». И вот результат. Письма от нее шли все реже, были они все короче и прохладнее. Несколько раз он забегал к Татьяне Прокофьевне, Зоиной матери. Ей Зоя писала регулярно, как и подобает любящей дочери, сообщала, что у нее все хорошо, что относятся к ней в коллективе тепло, хотя есть и завистники, что у нее первоклассный партнер. На Женю Татьяна Прокофьевна смотрела сочувственно, и ему казалось, что она что-то утаивает от него, что-то недоговаривает.

С рабочей площадки донеслись крики. Женя взглянул вниз — ему грозил кулаком конверторщик. Пригляделся к струе пламени, вырывавшейся из горловины. Вялое донельзя, а искры мелкие-мелкие. Передул плавку.

Пока привезли чугун с миксера, пока залили его в конвертор, прошло двадцать минут. Полсотни тонн было недодано.

Чтобы не повторилось то же самое на второй продувке, Женя сделал повалку конвертора намного раньше, чем следовало, и недодул — углерода в металле оказалось слишком много. Сделал вторую повалку — и снова углерод оказался высокий. Так вместо одной повалки пришлось делать три. Женя ловил на себе недоуменные взгляды конверторщиков, и это еще больше взвинчивало нервы.

Дальше Женя приладился, все пошло у него более или менее ровно.

Но вдруг в дистрибуторскую зашла табельщица, которая никогда раньше не поднималась сюда, — ей и с рабочей площадки видно, кто стоит за пультом, — положила перед Женей письмо. Долгожданное письмо от Зои.

Сразу распечатать и прочитать письмо Женя не смог, хотя и встревожился, что адресовано оно почему-то на цех, — охлаждал металл, покачивая конвертор из стороны в сторону. А начался выпуск, тоже было не до письма — следи и следи за тем, чтобы струя наполняла ковш равномерно. Он только поглядывал на конверт, лежавший возле кнопки подачи извести, и странное, почти реально ощутимое предчувствие беды все больше и больше укреплялось в нем.

Потом, как назло, нагрянул начальник смены, посидел за пультом, дымя папиросой, записал в журнале заданий, на какие марки стали вести дальше продувку, и ушел, когда Женя поставил конвертор под заливку чугуна.

Только теперь появилась у него возможность прочитать письмо.

Предчувствие не обмануло Женю.

«Дорогой мой! Прости, что долго не писала. Много думала, много мучилась, много ревела, реву и сейчас. Я не скоро вернусь — слишком увлекла меня работа. Ради бога, не делай неправильных выводов. Поверь, я не чувствую себя свободной, я все еще принадлежу тебе. И держит меня здесь не какой-нибудь пошлый роман, а широкая возможность, передо мной открывшаяся. Женечка, пойми меня: ведь я, по сути, была клубной балериной, без выхода во внешний мир. Хуже всего, что мое бродяжничество совершенно исключает возможность нашего с тобой общения, — не будешь же ты гоняться за мной по всей стране. Ну приедешь на недельку, как приезжал в Краснодар. Скоро у нас гастроли на Камчатке и Сахалине. Вот уж когда осяду в каком-нибудь театре, опять сможем восстановить нашу семейную жизнь, если к тому времени ты не остынешь…»

Женя не стал читать дальше.

Было от чего прийти в неистовство, взвыть зверем, но он стоял застывший, как истукан, даже в лице не дрогнул. Только грудь распирало от нехватки воздуха, а глаза застлала густая непроницаемая пелена. Словно ночь опустилась на цех.

Из оцепенения его вывела брань на площадке. Опорожненный ковш для чугуна давно отъехал, стоял на лафете, а он все держал конвертор в наклонном положении. Спохватившись, резко повернул ручку, но повернул не налево, как было нужно, а направо. Вместо того чтобы выпрямиться, конвертор стал быстро клониться вниз и, опрокинувшись вверх дном, вывалил грозное содержимое под себя на сталевозный путь. Смерч пламени, дыма, пыли взмыл над площадкой, скрыв от глаз и конвертор, и горловину котла, и даже подкрановые балки. Люди бросились врассыпную.

Сразу очнувшись, как пьяный от удара, Женя понял, что стряслось непоправимое. Он, отличный конверторщик, совершил глупейшую аварию.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, поставил конвертор в рабочее положение горловиной кверху и, скрежеща зубами от немого отчаяния, бессильно опустил голову на пульт.