Вот в такой позе застал его Серафим Гаврилович, первым прибежавший на пульт. Не говоря ни слова, схватил Женю за ворот пиджака, поднял и тряхнул так, что у того закачалась голова. Потом повернул к себе, и, увидев бледное, лишенное жизни лицо, размахнулся и дал оплеуху. Женя отлетел в сторону, в глазах его, только что ничего не выражавших, сверкнула злость.

— Злишься? — спросил Серафим Гаврилович с непонятной радостью в голосе. — Злись, злись! Хоть на кого-нибудь злись! Хоть на меня! Злость придает силы. Но только не раскисай, как слюнявая баба! Тоже мне рабочий, язви тебя в душу! Ручки сложил, ножки сложил, голову набок… Как подстреленный… Иди рожу сполосни!

Женя сделал над собой усилие и отправился умываться.

Серафим Гаврилович на всякий случай стал за пульт и тут увидел письмо, оставшееся раскрытым. Без зазрения совести прочитав его, положил на место, презрительно фыркнул. «Да разве можно на такой работе терять голову! Вон ленинградцы даже в страшную пору блокады, когда рядом у станков падали товарищи, умирали родные и близкие, — и то держались. А устраивать такие номера из-за личных камуфлетов — это ни на что не похоже».

Почуяв, что Серафим Гаврилович прочитал письмо, и чтобы хоть немного оправдаться перед ним, Женя поведал о болезни отца.

Серафим Гаврилович был уверен, что Женя из самолюбия ничего не скажет начальству о своих бедах, чтобы это не выглядело как попытка смягчить его, и решил действовать сам. Выйдя из-за пульта, он стал у двери на карауле и, когда почти разом появились Флоренцев и Борис, придержал их и сообщил о том, что пришлось пережить парню. Вины с Жени он не снимал, но просил учесть особые обстоятельства.

Задержал Серафим Гаврилович и Гребенщикова, но умилостивить его не удалось. Наорав на Женю, Гребенщиков выпроводил его из пульта и заявил, что увольняет с завода.

Так сразу Женя остался без жены, без работы и в полном неведении относительно того, что будет дальше с отцом. Выживет он или не выживет, и если выживет, то удастся ли его поставить на ноги?