ГЛАВА 17

Так и стояли два спекательных корпуса аглофабрики. Первый по-прежнему дымил, коптил и сам был закопчен сверху донизу, второй оставался свежим, чистым, как во время строительства, и трудно было бы поверить, что он работает, если б не белый дымок над трубой. Агломератчики первого корпуса беспрестанно конфликтовали с начальником фабрики, требуя перевода из «ада» в «рай», настаивая на улучшении условий труда, и бомбардировали санитарную инспекцию письмами и заявлениями, личными и коллективными.

Подобных петиций у Наташи Рудаевой собралась целая папка. Она отвечала на них, как положено по форме, — меры принимаются, но отписки больше не успокаивали ни ее, ни рабочих. Пришло время что-то предпринимать.

Оставался бы на своем посту Збандут, она давно пошла бы к нему, но поход к Гребенщикову долгое время откладывала, как откладывают всякое неприятное и бесполезное дело. Она и мысли не допускала, что с ним можно найти общий язык.

Однако сдвинуться с мертвой точки надо было, и Наташа для начала поехала на аглофабрику. Но не в спекательные корпуса — в них она заглядывала недавно, и ей не нужно было освежить впечатление. Явилась прямо к начальнику фабрики.

— О господи! — Зимородов поднял руки, не то взывая к небу, не то в знак капитуляции. Он только что получил от Гребенщикова взбучку, так, ни за что, профилактики ради, и еще не вышел из состояния шока.

— Ну зачем так? — укорила его Наташа. — Я пришла к вам с самыми мирными намерениями. Я ведь понимаю, что вы — жертва проекта.

— Тогда другое дело. Людям с оливковой ветвью я всегда рад. — Зимородов занес руку над кнопкой звонка. — Что будем пить — чай или кофе?

— Что хотите, но только потом. А сейчас… Мне хочется разобраться в технической стороне одного мучающего меня вопроса и выработать совместную тактику для дальнейших действий. Что можно сделать, чтобы первый корпус стал таким, как второй?

— Таким он никогда не будет, — с безнадежностью в голосе ответствовал Зимородов. — Он еще во чреве матери своей, в проектном институте, обречен на уродство, а уродов, как вы знаете, дорогой товарищ врач, не лечат. Их терпят.

— Пусть нельзя этого урода вылечить, но можно подлечить, — возразила Наташа.

— Силенок у нас с вами не хватит.

— И все же подскажите, как может решаться такая задача технически.

Не любит Зимородов тратить время попусту и не стал бы его тратить на другого санврача. Но к Рудаевой у него особая симпатия. До нее санитарные врачи шли по наиболее легкому пути — объектом своих нападок выбирали заводских работников. Она же взяла более точный прицел — добралась до проектировщиков. Однако по этой мишени стрельба теперь бесполезна. И хотя Зимородов убежден, что Рудаева ничем не сможет помочь, он все же выкладывает свои соображения.

— Ни мокрой газоочистки, ни стометровой трубы, которая, кстати, была предусмотрена санинспекцией, нам уже не поставить. Это должно быть вам ясно, Наталья Серафимовна.

— К сожалению.

Зимородов кивнул.

— А вот паллиативное решение возможно. Нарастить железные двадцатиметровые трубы хотя бы до пятидесяти метров, чтобы дым пошел поверх здания. Так мы от него хоть в спекательном корпусе избавились бы.

— И за чем остановка?

— За многим, Наталья Серафимовна. Очень за многим, — уныло протянул Зимородов. — Прежде всего попробуйте уговорить строителей. По существу от них требуется подвиг. Представляете себе условия монтажа? Шесть труб рядом. Пять из них дымят, да как! К тому же дым ядовитый, угарный. А температура! Но, предположим, уговорили. Какой санврач даст разрешение на производство работ в таких тяжелых и, главное, опасных условиях? Вот вы. Дадите?

— Дам, — немного подумав, ответила Наташа.

— Это вы по молодости. По неопытности. Вы еще смертей не видели и не знаете, что такое чувство вины перед погибшим, перед его семьей. Ладно, разрешили, уговорили строителей. Два этапа прошло. А дальше что? Нужны средства. Их нет. И откуда брать — неизвестно. Но самое главное — нужно желание. У Збандута оно было, у Гребенщикова его нет.

— Вы говорили с ним?

— Не только говорил. Писал неоднократно. Все без толку. Для него превыше всего показатели. И, надо признать, он умеет выжимать их, умеет делать план. А реконструкция ему ни к чему. Она показателей не улучшит.

— Боря, помоги! — без всяких предисловий сказала Наташа, войдя в кабинет к брату. — Я ведь ни разу к тебе не обращалась. А тут — вот так, — Наташа поднесла к горлу руку.

— Сосватать за Глаголина? — без улыбки спросил Борис.

— Это я как-нибудь сама сумею, — так же серьезно ответила Наташа. — У меня более важное дело.

— Что, план по штрафам не выполнила? Помогу. — Борис вытащил из кармана десятку, купеческим жестом бросил на стол.

Наташа решила наказать брата за неуместную шутку. Разыскала в сумочке две пятерки, положила перед ним.

— Успокойся и забудь наконец. Нельзя быть таким злопамятным.

— Спасибо за размен. — Борис взял две пятерки, подвинул ближе к Наташе десятку. — Перехожу на прием.

Наташа рассказала брату о письмах рабочих, о своем походе на аглофабрику, о малообнадеживающей беседе с Зимородовым и закончила просьбой проехать с ней на аглофабрику.

— А что я там не видел? — вяло отозвался Борис — Я и так ее хорошо представляю.

— Боря, я вот о чем хочу с тобой… — голос Наташи почему-то зазвучал устало. — Нужно подключить Гребенщикова к делам о реконструкции. Но явиться к нему и вести дилетантские разговоры мне не хочется. Вернее, не могу я. Неловко. Я должна хотя бы надоумить, что и как надо делать.

— Скажите пожалуйста… — Борис с притворным негодованием уставился на сестру. — Гребенщикова она, видите ли, хочет надоумить, а меня со Збандутом сразу хлоп в лоб. Почему такая дифференциация, такая дискриминация?

Наташа молитвенно сложила руки.

— Поумнела, Боренька, за это время. Убедилась, что надо подсказывать. Вот только не всегда знаю что. Поедем. Посмотришь еще разок инженерным глазом.

— Смешная ты, Талка. Там ведь тоже инженеры. И в проектном инженеры. Да еще специалисты своего дела.

— Боренька, катнем.

Борис неохотно поднялся. Запер стол и последовал за сестрой. Он знал наперед, что ничем помочь не сможет, и согласился поехать лишь для того, чтобы не обижать отказом.

— Пора бы тебе новую машину, — сказала Наташа, когда выехали на главную заводскую магистраль. — Кряхтит твой «Москвичок».

— Жаль расставаться. Прилежный, честный служака. Ну чем он виноват, что стал стареньким? Он очень боится, как бы я не заметил его дряхлости.

Это было произнесено так лирически, словно речь шла о хорошем старом друге, и Наташа невольно подумала, что она очень плохо знает брата, если удивляется задушевности его голоса. Взглянула на него сбоку. Четкий мужественный профиль, упрямый подбородок, тугие губы.

Борис сосредоточенно вел машину по заводскому шоссе, все внимание уделяя дороге, и Наташе снова показалось, что он чужд всяких сантиментов.

— Я могу спросить о Лагутиной?

Борис промолчал.

— У вас навсегда?

— Угу.

— Жаль…

— Чего?

— Времени, которое прошло зря…

— Это было неплохое время… И никто из нас о нем не жалеет.

— Я знала, что у вас не склеится.

— Вот как? Считала, что она слишком хороша для меня?

— Нет. Ты для нее… ну, как это сказать… старомоден, что ли. Нашей семье свойственна некоторая провинциальная… Не то… Патриархальная… Не подберу слова… В общем — цельность чувств. Даже Юрка, натура безалаберная, и то в этих вопросах не разбрасывается. Лагутина, очевидно, не способна на сильное, устойчивое чувство.

— А если я сообщу тебе, что у нее менее устойчивое сменилось более устойчивым?

— Боря, неужели?.. — Наташе и представить было трудно, что Лагутина нашла более достойный объект.

— Ладно. Поставим точку, — жестко сказал Борис, раскаиваясь в минутной откровенности.

Остановив машину на шоссе против первого спекательного корпуса, закопченного и коптящего всеми своими шестью кургузыми трубами, Борис вышел на обочину и, сложив на груди руки, принялся старательно, словно ученик на экзамене, размышлять.

Расположение заводских путей не позволяло использовать передвижной башенный кран для наращивания труб, стало быть, надо думать о каком-то специальном приспособлении. И вообще нельзя провести такую работу, не остановив все шесть агломерационных лент на довольно длительный срок. А кто на это пойдет?

Так и сказал Наташе.

Она разочарованно вздохнула.

— Неужели этот смрад и этот чад придется терпеть, может быть, целому поколению? И почему? Потому что кто-то своевременно не удосужился продумать все до конца.

Борис беспомощно пожал плечами.

— В мартене это у нас пройдет легче. Там включение газоочистки не потребует остановки печей. Была бы только газоочистка. А здесь… Здесь очень туго завязан узел. Вот смотрю — ни с какого конца не подобраться. Тесно. Тут здания, там пути…

Долго стояли молча. Борис — вперив взгляд в аглофабрику, Наташа — следя за Борисом. Она все еще ждала искры догадки в его хмуро-озабоченных глазах и не дождалась.

Молча сели в машину, молча двинулись обратно и уже выскочили было на подъем у городского парка, как вдруг Борис резко затормозил и погнал «Москвича» назад, наращивая скорость.

Наташа нет-нет и посматривала на брата, пытаясь что-либо понять по выражению его лица, ожидая каких-то слов, каких-то объяснений, и в конце концов услышала:

— Вертолет.

Посмотрела в небо. Нигде ни одной точки. А Борис:

— Ты газеты читаешь?

— Конечно.

— И фотографии смотришь?

— Фотографии особенно.

— И все же вряд ли ты обратила внимание на то, как сейчас ставят мачты высоковольтных линий в труднодоступных местах.

— Это не моя специальность.

— Ну конечно. Ты больше заглядываешь в зарубежную смесь: китиха в морском аквариуме загрустила по своему мужу киту, слониха в энском зоопарке принесла потомство…