— Да не мучай, чертяка! — Наташа изнывала от предчувствия чего-то радостного.

Но Борис с разъяснениями не спешил. Остановив «Москвича» на старом месте, вышел из него, постоял, посмотрел вдаль и вокруг, подумал, кивнул головой:

— Получится! Все получится! Здорово получится, Ната!

Наташа уже ни о чем не спрашивала, только с мольбой взглянула на брата.

— Вертолет… — повторил Борис загадочно и воодушевленно. — Заготовить трубы заранее, потом остановить весь корпус часов… часов на двенадцать, не больше, и вертолетом подать новые трубы к старым. Подать вертикально, встык. — Для большей ясности приблизил палец к пальцу.

— С вертолета очень трудно опустить так точно…

— Мачты, сестренка, тоже опускаются не просто на землю, а на фундаментные болты. А тут можно облегчить эту операцию. Смонтировать на верху трубы что-то вроде приемной воронки… Такой… направляющий раструб. — Борис сблизил ладони и под углом расставил их.

— Боренька, лапочка! — закричала Наташа и, обняв брата, стала целовать его.

— Эх, молодежь, молодежь… — осуждающе пробормотал проходивший мимо мужчина.

…Когда в конце дня Рудаев зашел в юридический отдел завода в надежде получить консультацию насчет законности увольнения Сенина, за восстановление которого не переставал ратовать, он вдруг увидел на столе у юрисконсульта подготовленный договор на проектирование установки непрерывной разливки. Хотел было взять его в руки, чтобы ознакомиться с содержанием, но юрисконсульт воспрепятствовал этому, сказав, что имеет указание директора держать документ в строгой тайне. Сепаратные действия Гребенщикова возмутили Рудаева. Непрерывная разливка входила в компетенцию главного сталеплавильщика, выбор ее Гребенщиков должен был с ним согласовать, в крайнем случае — поставить в известность о своем решении.

Прямо от юриста Рудаев отправился к Гребенщикову. Он был уверен, что разговор этот мирно не кончится, а потому призвал на помощь всю свою выдержку.

— Андрей Леонидович, я немного удивлен, узнав, что готовится договор на проектирование непрерывной разливки, — начал он как можно вежливее. Хотел еще добавить «без моего ведома и согласия», но придержал слова на языке. — У нас установилась добрая традиция кардинальные вопросы решать на техническом совете при директоре завода. Если конструкцию фурмы рассматривали на техсовете, то выбор конструкции установки — сам бог велел.

— А для чего это нужно? — не без игривости спросил Гребенщиков. — Кто из членов комиссии в этом вопросе компетентен? Ваш папенька? Или товарищ Катрич? Или, простите, вы? Кто может что-то подсказать? Этот орган все равно что парламент при короле. Парламент обсуждает — король решает. Если мнение парламента не сходится с королевским, его просто распускают.

— Но позвольте, коллективный разум…

— А-а, громкая фраза! Вы, кстати, тоже в свое время не очень с ним считались. Вспомните, как пускали шестую печь. Цеховой совет был против пуска, а вы, как начальник цеха, взяли да и пустили ее, вопреки решению совета и даже вопреки обстоятельствам.

Гребенщиков проявлял излишнюю горячность, и это заставило Рудаева быть сдержанным.

— Вы в полемическом задоре привели пример не в свою пользу, Андрей Леонидович, — спокойно возразил он. — Мой опыт как раз и подтверждает значение коллективного разума. Да, да. Я тогда пренебрег мнением техсовета и потерпел фиаско.

Гребенщиков показал на кипу иностранных журналов, стоявших в шкафу, и губы его тронула усмешка.

— А это, по-вашему, не коллективный разум? Все европейские заводы ставят у себя радиальную разливку. Все за редчайшим исключением. Возьмите почитайте. Исчерпывающие данные на трех языках.

Рудаев пропустил этот выпад мимо ушей, ответил, спрятав досаду:

— Ладно, я их возьму. — Переложил журналы на приставной стол к себе поближе, чтобы захватить при выходе.

Снова усмешка на губах у Гребенщикова.

— Я сидел над ними по вечерам три месяца. При моем знании языков. А что вы с ними будете делать?

— Это уж моя забота.

Гребенщиков вызвал секретаршу.

— Ольга Митрофановна, верните в библиотеку эти фолианты. Их перепишет на себя товарищ Рудаев.

«Вот так всегда: товарищ Рудаев, главный сталеплавильщик, просто сталеплавильщик, — отозвалась в Рудаеве обида. — А чтоб Борис Серафимович…»

Кипа была тяжелой, Рудаев решил помочь Ольге Митрофановне, но она остановила его категорическим жестом и перенесла журналы в два приема.

— А все же, Андрей Леонидович, поскольку непрерывную разливку осваивать мне и работать на ней мне, — голос Рудаева сделался глухим и надтреснутым, — я должен принять участие в выборе варианта.

— Прежде всего, никто из нас не знает, где к тому времени придется работать — каждый может споткнуться, — многозначительно произнес Гребенщиков, довольно прозрачно намекая на то, что Рудаева он долго держать не собирается. — А затем, если рассуждать по-вашему, то в таком случае каждый разливщик может явиться ко мне и заявить, что ему тоже работать в цехе и что он тоже хочет принять участие…

Чаша терпения у Рудаева переполнилась.

— Вот мы и договоримся, — сказал он железным тоном. — Чтобы каждый разливщик к вам не ходил, соберем технический совет с вашей информацией. Только дайте мне неделю отпуска для выяснения кое-каких интересующих меня вопросов. С сохранением содержания или без — все равно.

— Извольте. На любых условиях и на любой срок, — охотно согласился Гребенщиков, и опять его слова прозвучали с подтекстом: могу прекрасно обойтись и без вас.

Взяв в библиотеке французские журналы, Рудаев отправился в технический отдел, рассчитывая на помощь Жаклины.

Она сидела в углу за столиком над каким-то переводом, заметно выделяясь среди остальных девушек. Самая красивая прическа, самое элегантное платье, самая миленькая мордашка. Судя по сосредоточенно нахмуренным бровкам, дело у нее шло туго.

Увидев Рудаева, расцвела, словно была уверена, что он принес ей счастливую весть.

— Нужна твоя помощь. — Рудаев положил перед Жаклиной десятка полтора журналов.

— Боря, ты что! — пришла в ужас Жаклина. — Это мне на два года. Ты ведь знаешь, разговорным я владею. Je vous aime! J’attend toujours — я тебя люблю, я всегда жду тебя… — Жаклина полыхала горячим взглядом. — Но техника… Техника меня душит.

— Мне нужны только выборочные данные. Вот такие. — Рудаев присел, положил перед Жаклиной вопросник.

Девушка сразу повеселела, знакомо тряхнула головой.

— О, это я сделаю. Могу даже совсем облегчить тебе жизнь — буду по частям заносить домой. — Жаклина приблизила свое лицо к Рудаеву, ее пальцы слегка коснулись его руки.

Прикосновение мгновенное, но Рудаева как током пронзило. Его привлекали в Жаклине непосредственность, игривая сдержанность, легкость характера и еще что-то такое, что он не пытался объяснить себе, но что сейчас явственно почувствовал.

— Я боюсь надолго оставлять тебя одного. — Голос Жаклины дрогнул нежностью.

— Напрасно. — Рудаев чуть отстранился, чтобы быть подальше от ее неотпускающих, цепких глаз. — Выжженное поле зарастает не скоро…

Жаклина резко опустила голову, и в душе у Рудаева шевельнулся червячок вины.

— Ну что ты, Лина… Зачем так реагировать на случайные слова? — беспомощно проронил он.

Слова были не случайные — Жаклина знала это, но обрадовалась поводу смягчить свою боль.

— Давай встретимся сегодня. Не уезжай домой без меня.

— Эх, Жаклинка! — с непритворным сожалением вздохнул Борис. Ему было сейчас не только тепло, но и радостно. От чего? Его мужское самолюбие торжествовало. Есть все же такая женщина, которой он по-настоящему нравится. — Дело в том, что в шесть вечера я улетаю, так что встретимся мы дней через десять. — На мучительный упрек в глазах Жаклины добавил: — И, поверь, я от тебя никуда не денусь…

— Правда?

— Правда.

— Я буду ждать, Боря. Слышишь? Буду ждать… — проговорила Жаклина по-ребячьи восторженным шепотом. И чуть дыша: — Я всегда тебя жду…