Хитер Серафим Гаврилович. Скажи он, что не хочет занять место Сенина из чувства протеста против его увольнения, Гребенщиков тотчас прицепился бы к нему. А так — взятки гладки. Пусть попробует заставить. Случится какая неприятность — сам отвечать будет.

— Так вот, Серафим Гаврилович. Либо вы становитесь за пульт, либо… — Гребенщиков вынужден был оборвать фразу. Слов на ветер он бросать не любил, угрозы привык осуществлять, а как поступить с этим рабочим, — не знал.

Серафим Гаврилович так и не дождался, что последует за грозным «либо», заговорил сам:

— Послушайте, Андрей Леонидович. Мы с вами люди примерно одного возраста и можем разговаривать чистосердечно. Уймитесь вы, бога ради. Время гребенщиковщины прошло… Нету для нее почвы, нету. Ну, как на ухоженном поле для бурьяна. Я перевидал руководителей на своем веку достаточно. Всяких. И таких, как вы, видел…

Он не объяснил, каких, а Гребенщиков не стал спрашивать, чтобы не услышать нелестный отзыв.

— И знаете, чем такие кончали? — солидно продолжал Серафим Гаврилович. — В общем плохо кончали. Русский человек терпелив. Но он терпит-терпит, а потом ка-ак сорвется, как даст задки — и удержу ему нет. Все на заводе понимают, за что вы Сенина угробили. На мозоль вам наступил. И когда против привилегий для одной печи восставал, и когда на партком вас за слабую механизацию вытянул. А тут подвернулся случай спровадить его. С другим вы б иначе обошлись, а если б и погорячились, то потом уступили бы. А вы закусили удила и…

— Я не лошадь! — изо всех сил рявкнул Гребенщиков, вконец выведенный из себя снисходительно-поучительным тоном сталевара.

— А я не глухарь. У меня слух хороший, кричать не нужно, — продолжал с той же наставительной интонацией Серафим Гаврилович. — Вот вы туговаты на ухо, а вернее, слух у вас избирательный. Шептунов вы хорошо слышите. А дельные советы через ваш фильтр не проходят. Мимо пролетают. Мимо…

— Вы что, пришли сюда мораль читать? — спросил Гребенщиков, не повысив на сей раз голоса.

— А я на разговор не напрашивался. Сами пригласили, на машине привезли.

Серафим Гаврилович поднялся, надел кепку и вальяжно зашагал к двери, понимая, что больше говорить не о чем и незачем. Что было нужно, он сказал.