Пока Додока знакомится с документами, Збандут расспрашивает у Гребенщикова о положении в цехе, об ожидаемом производстве за месяц, о Галагане — освоился ли с цехом и можно ли доверить ему самостоятельный пост.

— Разработано добросовестно, ничего не скажешь, — одобрительно говорит Додока. — А почему вы выбрали горизонтальный способ разливки? В чем его преимущество по сравнению с вертикальным?

По тону Додоки не понять, действительно ли он не знает, в чем разница между двумя этими способами, или попросту прощупывает Гребенщикова. Впрочем, выпытать то, в чем не сведущ, Додока не стесняется, всезнающего из себя не строит и от этого только выигрывает в глазах окружающих. Что толку от тех, кто прячет свое незнание, — все равно вылезает наружу.

— Андрей Леонидович считает, что вертикальная громоздка, — вставляет свое слово Збандут. — Шестнадцать метров над землей, тридцать семь под землей, а у нас грунт сплошной гранит.

— Зато у горизонтальной установки оборудование посложнее и подороже, а процесс еще меньше изучен, — отзывается Додока, вольно или невольно выявляя свою осведомленность.

— Я за вертикальную, — заключает Збандут.

— Я за радиальную, — упрямится Гребенщиков.

Додока смотрит на одного, на другого, улыбается. Улыбка у него не то вымученная, не то злая — шрамы от ожогов омертвляют мимику.

— А я против разнотипности оборудования на одном заводе. Лучше всего было бы реконструировать слябинг, увеличить его пропускную способность. Но нужно подсчитать, что выгоднее.

Заключение Додоки озадачивает собеседников, но не надолго.

— К счастью, мнение секретаря горкома — не решающее в технических вопросах. — Смягчив свои слова церемонным поклоном, Гребенщиков направляется к двери.

Додока провожает его холодноватым взглядом и снова не торопясь принимается просматривать выкладки. Выкурил одну папиросу, стряхивая пепел в спичечный коробок — пепельницы на столе не оказалось, — принялся за другую. Едкий табачный дым раздражает Збандута, он отходит к окну, пошире раскрывает его. Но Додока то ли не замечает этого безмолвного протеста, то ли делает вид, что не замечает.

— Грамотен, чертяка. Разносторонне, — произносит он, не поднимая головы. — Прямо как специалист по непрерывной разливке. Даже экономические подсчеты: потери от отгрузки металла на сторону, потери от завоза слитков со стороны…

— Угу, — осторожно поддакивает Збандут, чтобы не проявить своего удовольствия от такой оценки Гребенщикова.

— А интересно: чего он в эти дела полез? Чистой воды мартеновец… Мне говорили о нем как о прекрасном, но узком специалисте.

— Говорили те, кто вплотную не сталкивался с ним. Его интересует решительно все, что касается металлургии. Посмотрите его библиотечный формуляр. Все технические журналы на немецком и английском языках, не считая наших. Он и в доменном, и в прокатном деле…

— Гнете свою линию? — Додока дает понять, что не разделяет замысла директора.

Но Збандут не смущается.

— Надеюсь, эта линия будет у нас общей.

— Ой ли…

— Все равно, Марлен Ипполитович, лучшего главного инженера нам не найти.

— А отношения с людьми?

— Это в прошлом.

— В народ пошел? — ядовито ввинчивает Додока, отведя пальцами на затылок непослушные мягкие волосы.

— Наоборот, отошел от народа. Действует через приводные ремни, на техперсонал жмет. Ну, а русский человек отходчив. Пойдешь навстречу — даже после ссор и обид не оттолкнет, не отвернется, забудет, что было, доверится тебе.

— Только напрасно злоупотребляем мы этой отходчивостью, — замечает Додока. — А в трансформацию людей после пятидесяти… не верю. К этому возрасту человек закостеневает. Ему уже не привьешь новых добродетелей, даже не заразишь новыми пороками. Какой сложился — такой в могилу уходит. — Однако он спрашивает: — Чем же вы объясняете перелом в его характере?

— Думаю, характер его не изменился. Изменилось поведение.

— Уж не приписываете ли вы это своему влиянию?

Збандут снисходительно смотрит на Додоку, уронив голову на плечо.

— Безусловно.

Самоуверенность Збандута не нравится Додоке.

— Но позвольте, — говорит он, — у вашего предшественника, насколько я разобрался, был примерно тот же стиль руководства — не тормошить людей зря, не допекать назиданиями. — Увидев, что Збандут недовольно сузил глаза, поправился: — Один стиль отношения к людям.

— А мне кажется, что мы с Троилиным антиподы. Он просил — я требую, он забывал свои указания — я о них помню. К тому же мало подавать хорошие примеры, надо еще уметь заставить, чтоб им следовали. Если не так, для чего была эта замена?

Ответа не последовало, и, воспользовавшись паузой, Збандут позвонил диспетчеру — пришло время осведомиться о положении в цехах.

— Как там слябинг? Сменили поломанный валок? Еще стоит?

— Слябинг стоит?! — вскинулся Додока. — Слябинг стоит, а директор сидит в кабинете и философствует!

Збандут снова свесил голову к плечу.

— А я не пожарник, чтобы мчаться туда, где загорается. Вот в этом тоже мое отличие от Троилина. И, кстати сказать, от стиля главного инженера, который оставлен мне в наследство. Там есть все, кто необходим, этого вполне достаточно.

— Завидное хладнокровие.

— Опыт, — невозмутимо возразил Збандут. — Но мы не тем занялись, Марлен Ипполитович. Сейчас меня интересует другое: почему Гребенщиков выбрал и так яро отстаивает именно радиальную разливку?

— И не только отстаивает, но и ставит заявочный столб. В «Приморском рабочем» лежит его статья о непрерывной разливке. О, да она передана на рецензирование вашему историографу Лагутиной.

— Почему именно ей? — удивился Збандут.

— Ну… бывший сотрудник газеты, инженер. Главный с ней очень считается. А вообще любопытно. Было время, когда Филиппас посылал материалы о мартене на проверку Гребенщикову, а теперь статью Гребенщикова показывает Лагутиной. Перевернулся мир!

— Здесь многое изменилось, — как бы вскользь заметил Збандут.

— С началом вашей эры? — поддел его Додока, но, почувствовав, что перехватил малость, заговорил иначе, мягче: — Между прочим, мне рассказывал Филиппас, причем совершенно серьезно, что Лагутина разработала психологический метод анализа технических решении вашего подзащитного. Давайте вызовем ее. Может, прольет свет на мотивы, им руководящие.

— А, ерунда все…

— Ерунда или не ерунда — нам не трудно в этом разобраться. Она и мне, кстати, нужна.

Збандут позвонил секретарше, попросил пригласить Лагутину, потом вызвал слябинг и стал расспрашивать о ходе ремонта.

Додока еще раз пересмотрел эскизы и, когда Збандут закончил разговор, сказал не без восхищения:

— Здорово вписал установку! Словно предусмотрена на этом месте.

У Збандута вспыхнула надежда, что секретарь горкома готов сдаться, но тут же он услышал:

— А все-таки будем думать над реконструкцией слябинга.

— В уставе черным по белому написано: не подменять, а контролировать, — напомнил ему Збандут.

— Именно этим я сейчас и занимаюсь, — припечатал Додока.

Вошла Лагутина. В меру короткое платье, в меру беспорядочная прическа, в меру серьезное выражение лица.

— Как подвигается работа, товарищ Лагутина? — спросил ее Додока, представившись. — Даниленко возлагал на вас большие надежды и, уезжая, завещал мне оказывать вам всяческую помощь. Мы очень заинтересованы в том, чтоб книга у вас получилась.

Лагутина как-то по-детски прищурила глаз, подняла бровь над другим.

— Очень много материала. Буквально захлестнул. Сейчас я занимаюсь его систематизацией и перепроверкой. Закончу — вступлю на стезю летописца Пимена.

— «Закончен труд, завещанный от бога мне, грешному…» — прогудел Збандут, вспомнив вдруг пушкинские строки.

Из двух мужчин ни один не предложил Лагутиной сесть. Збандут злился на Додоку: ишь расположился тут, будто у директора нет других забот кроме как выслушивать приватные разговоры. Додока не успел сделать это — рассматривал Лагутину. Одухотворенное лицо, в котором каждая черточка как бы обозначала черту характера, суженные к вискам не то серые, не то зеленые глаза, быстро меняющие свое выражение — свойство людей с повышенной эмоциональностью, коротковатый, с норовистыми ноздрями нос, смело разметанные брови.

Первым спохватился Збандут. Вышел из-за стола, радушным жестом показал на кресло против Додоки.

Лагутина ожидала, что сейчас Додока начнет подробно расспрашивать ее о работе, но тот неожиданно сказал:

— Я тут раскрыл Валентину Саввичу одну редакционную тайну. Проболтался, что статья Гребенщикова передана вам. Но раз уже пошло на откровенность, ждем откровенности и от вас. Как вы думаете, почему Гребенщиков уцепился за горизонтальную разливку?

— Я этого не знаю и не задавала себе такого вопроса, — ответила Лагутина, чуть помедлив. — От меня требовалось подтвердить резонность его точки зрения и немного сократить.

— И что?

— Я прозондировала вопрос с некоторыми инженерами. Ее, пожалуй, стоит напечатать в порядке обсуждения.

— Почему? Улавливаются субъективные соображения?

— Опять же не могу утверждать наверняка. — Лагутина пытливо взглянула на Збандута, как бы советуясь с ним: говорить напрямик или славировать? — потом на Додоку, который с явным любопытством ждал ее ответа, снова на Збандута и нехотя сказала: — У меня такое впечатление: вертикальные установки более или менее освоены, а радиальные — дело совершенно новое, малоизученное.

— Правильно, у Гребенщикова есть чувство нового, — быстро подхватил Збандут, довольный тем, что Лагутина дала ему возможность лишний раз похвалить Гребенщикова.

Человеку с другим характером такой реплики директора оказалось бы достаточно, чтобы не высказать противоположного мнения. Но Лагутина продолжила мысль, на которой ее прервал Збандут.