ГЛАВА 7

Итак, Юрий оформился в конверторный цех. Но, закрепив за собой место работы, выпросил резервную неделю. Не для того, чтобы погулять вволю перед вступлением в новую фазу своей жизни, а чтобы немного разобраться в самых элементарных вещах. Стыдно было явиться в цех, не зная азов производства. Приемам работы пусть учат сколько угодно — их на стороне не усвоишь, но брать своего сверстника в наставники и поводыри — это он считал для себя зазорным.

Получив на абонемент брата книги по конверторному процессу, Юрий с утра до поздней ночи штудировал их. Пособие для мастеров он одолел сравнительно легко, хуже пришлось с курсом металлургии стали для техникумов. Юрий плавал по нему, как по извилистой, порожистой реке. Избегал недоступные места, обходил чащобы формул, и потому законченного впечатления, у него не сложилось. Все же главное ему стало понятно: нужно выжечь кислородом лишние примеси из чугуна и выжечь с такой скоростью, чтобы успеть поднять температуру стали до необходимой для разливки.

Во всяком случае, выйдя на работу, он не задавал наивных вопросов, а это уже сам по себе был факт немаловажный.

Далеко не все свои обязанности Юрий выполнял с одинаковым рвением. Замерять температуру стали в конверторе термопарой, закрепленной на конце длинного изогнутого стержня, ему нравилось, а вот пробу брать — не очень. Жарковато, и сноровки никакой. Чтобы набить себе руку, Юрий старался все пробы брать сам и вскоре научился делать это не только точно, но и залихватски — скопировал манеру Чубатого. Но самым тягостным было для него подметать рабочую площадку. Метлу он брал в руки неохотно, и то после напоминания.

— Ты напрасно метлы чураешься, — заметил как-то Чубатый. — Чистота…

— …залог здоровья, — насмешливо подхватил Юрий. Осточертели ему прописные истины — в армии от старшины наслушался их предостаточно.

— …признак культуры производства и человека вообще, — не преминул вонзить колючку Чубатый. — Если так дальше будешь, Борису Серафимовичу скажу.

Угроза подействовала. До военной службы Юрий относился к брату просто как брату и в том, что тот инженер, особой заслуги не видел. Отец смог внушить ему, что главный человек на заводе — рабочий, все остальные — лишь приложение к нему.

Был ли в том Серафим Гаврилович убежден или преследовал какие-то свои воспитательные цели, Юрий тогда не понимал, да и не задумывался над этим. Но, поверив отцу на слово, стал относиться к инженерам свысока и на всех, кто стремился к высшему образованию, смотрел как на искателей легкой жизни. Подтверждением тому были газеты и радио. О ком трубили они ежедневно? О сталеварах, горновых, о вальцовщиках, реже — о слесарях, токарях, сборщиках и только кое-когда снисходили до инженеров. Да что говорить об инженерах! Стоило прославленному сталевару стать мастером — и слава его сразу уходила в песок. А вырастал до начальника смены — о нем и вовсе забывали.

Воспитанный на преклонении перед рабочими профессиями, уверенный в том, что все рабочие смотрят на инженеров, как отец, Юрий был серьезно озадачен, увидев, с каким уважением относились в цехе к брату. Подметил даже, что рабочие нарочно старались попасться ему на глаза, поздороваться, заговорить. Конечно, Борис не как все. Занят, не занят — от человека не отмахнется, поговорит, расспросит, посоветует. А если и пожурит, то спокойно, без истерических выпадов. Сейчас это было особенно важно: люди осваивали новое производство и почти каждый день случалась какая-нибудь неприятность. В такой обстановке да когда еще тебя сокрушают криком и бранью, легко потерять голову.

Сегодняшний день тоже не прошел гладко. Сенин выпустил перегретую плавку, и, когда машинист разливочного крана, зацепив крюками ковш, стал поднимать его, отгорел стопор, открыв отверстие стакана, и струя расплавленного металла с силой снаряда ударила в чугунные плиты пола. В воздух сразу поднялось густое облако пыли, скрыв все от глаз. Только огненные брызги пробивали его и трассирующими пулями разлетались в разных направлениях, грозя ожогами. Бедствие, казалось, кончилось, когда наехали на изложницу, принявшую струю металла, но начали переезжать на другую — и снова веером полетели яркие брызги, разгоняя в стороны рабочих.

И, как назло, в цехе появился Збандут. Поглядев на происшествие, поморщился, подозвал к себе Сенина, который, оставив конвертор на дублера, с сокрушенным видом наблюдал за разливкой. Сенин мог выгородить себя — мало ли почему отгорел стопор, но уходить от ответственности было не в его правилах. Он поднял на Збандута свои правдивые голубые глаза и признался, что сплоховал, перегрел плавку, хотя не понимает, как это могло произойти.

Збандут бросил ядовитое «спасибо» и ушел, оставив Сенина в полном недоумении, — с такой формой изъявления недовольства он еще не встречался.

Потом появился Борис Рудаев. Беззлобно ругнулся и занялся выяснением причины перегрева. Постоял на продувке, заставил Юрия несколько раз замерить температуру стали и выяснил, что врет термопара — занижает показатели. Это и подвело Сенина. Вызвал дежурного по контрольно-измерительным приборам, предупредил, что если повторится подобное, все убытки будут отнесены на счет теплобюро.

Юрий знал по рассказам отца, какие головомойки устраивал Гребенщиков людям по поводу каждой неполадки, и невольно подумал, что руководители стали бережнее относиться к подчиненным. Поделился своим выводом с Сениным. Тот скривил губы в пренебрежительной улыбке.

— Не обобщай. Всяк молодец на свой образец. Походи по мартеновскому цеху — такие раздолбай услышишь, что волосы дыбом встанут.

В этот же день Юрий убедился, насколько Сенин был прав. Незадолго до конца смены в цех влетел отец. Красный, вспотевший и злой, как дьявол. Обошел вокруг конвертора, приглядываясь острым, натренированным глазом ко всему, что происходило вокруг, постоял, сняв кепку, в воздушной струе против вентилятора и поднялся в помещение пульта управления к Сенину.

Воспользовавшись паузой в работе, Юрий метнулся вслед за отцом.

— Когда Гребенщиков облаивает, приходится терпеть — в возрасте человек и не дурак, хоть и стерва. Но выслушивать всякую ахинею от пацанов безусых… — давясь от обиды, жаловался Серафим Гаврилович. — Да пошли бы они… Больше ноги моей там не будет! Ишь как дело повернул! Меж рабочих овечкой стриженой ходит, а втихаря своих клевретов на них науськивает. Им зальет сало за шкуру, а они нам переливают. Сюда перехожу, здесь буду работать, к Юрке в напарники пойду!

Юрий выскользнул из дистрибуторской. Перспектива работать с отцом в одной смене, а возможно, и в одной бригаде его нисколько не прельщала. Будет вязаться по мелочам, поучать, наставлять. Но, похоже, придется смириться. Если отец вобьет что себе в голову, клином не вышибешь.

Кто-кто, а Сенин понимал, с какими трудностями столкнется Серафим Гаврилович при освоении новой профессии. Выплавка конверторной стали сильно отличается от мартеновской, фактически нужно все постигать сначала. И темп такой, что не всякому под силу.

Он без обиняков сказал об этом Серафиму Гавриловичу.

— Ничего, выдюжу как-нибудь, — с решительной интонацией ответил тот. — В девятисоттонной посудине варил, а в этом чайнике… — Прищурил один глаз, потом другой. — С твоей помощью, конечно. Было время — тебя мартеновцем делал, теперь ты меня поучишь.

Не потеряв еще надежды образумить Серафима Гавриловича, Сенин попытался зайти с другого конца — воздействовать на самолюбие.

— А как насчет славы рудаевской фамилии? — спросил он. — Погаснет?

— Не погаснет, а расцветет! — вскинулся Серафим Гаврилович. — Перерывчик, ясное дело, кой-какой образуется, покамест раскачаюсь. Самый езжалый конь — и тот к новой упряжке не сразу привыкает. А как наберу обороты — знай наших. И Юрка к тому времени вызреет. — Подошел к Сенину близко-близко, уставился на него расширенными глазами. — Ты не противься, Женя. Пойми, Юрий под моим присмотром будет. Да и я не с нуля начинаю. Кое-что есть в запасе. Ну, навыки и всякое такое…

Серафим Гаврилович показался Сенину по-стариковски чудаковатым, но отговаривать его было бесполезно. Что бы там он ни говорил, какие мотивы своего перехода в конверторный цех ни выставлял, а основной причиной, которая толкнула его на этот шаг, по твердому убеждению Сенина, был Юрий.

— Что ж, идите к начальнику цеха, — сказал Женя. — Все в его руках.

Флоренцев долго вертел бумажку, исписанную старательным, но довольно корявым почерком. Он предпочитал молодых, небезосновательно полагая, что легче учить людей, чем переучивать, но отказать опытному рабочему не хватило решимости. Серафим Гаврилович был зачислен в штат на второй конвертор, который вот-вот предполагали ввести в строй. «Пусть попрактикуется малость, а там видно будет, на что способен и на сколько его хватит, — решил Флоренцев. — Мужик он, видно, жилистый, рвения неистощимого, такие и молодым дают фору».

Одно только смущало теперь Серафима Гавриловича: как отнесется к его затее Борис? Что ни говори, а у него власть — главный сталеплавильщик. Чтобы поскорее снять с себя бремя неизвестности, он прямо из приемной Флоренцева позвонил Борису в кабинет.

Выслушав его сообщение, Борис сказал не очень любезно:

— Горячку ты порешь, отец. Спохватишься — поздно будет. Как бы не получилось по твоей же поговорке: на коне сидишь, а коня ищешь.

— А тебе незачем обо мне беспокоиться. Моя шея — мой и хомут, — громыхнул Серафим Гаврилович и повесил трубку.

Домой он пришел в отменном настроении. Сев за стол, хвалил даже ту еду, к которой относился скептически: подумаешь, блюдо — салат из помидоров. А нынче и салат пошел, кстати, добротный салат — в нем и зеленый лучок, и укроп, и мелко накрошенный чеснок, и подсолнечное масло из жареных семечек. Анастасия Логовна подумала было, что муж пропустил маленькую. Так нет, у него и от малой порции зрачки расползались в разные стороны, а сегодня они на месте, по центру.