Они жили в разных мирах, но их роднила восторженность юности и одинаковое поэтическое восприятие того, к чему были приобщены.

— А ведь действительно, когда работа доставляет высшую радость… — восторженно произнесла Зоя. — Между прочим, я представляла вас иначе, немного плакатно, — призналась она. — Вера Федоровна говорит: «Сталевар, сталевар…», и мне казалось, что вы… ну как бы выразиться… Крупнее, сильнее…

— …мужественнее, — подсказал Женя, чувствуя, что именно это слово задержалось у Зои на языке.

— Пожалуй, — прямодушно согласилась девушка.

— А я вас представлял очень близко к тому, какая вы есть. — Два образа — воображаемый и реальный — уже успели слиться у Жени в один.

— Однако не узнали среди других. — Зоя тряхнула головой и добавила не без гордости: — Узнали б сразу, если б посмотрели в танце.

Женю не покоробила такая самоуверенность. Что плохого в том, что девушка знает себе цену?

— Вот мы и добрались, — с оттенком сожаления обронила Зоя, когда, перейдя железнодорожное полотно, остановилась у небольшого домика, примостившегося на самом берегу и смотревшего окнами на море.

— Так близко от воды… Не страшно?

— Нисколько. Я привыкла. Когда штормит, волны плещутся у самых наших стен.

В тот вечер море было тихое, усталое. Оно успело досыта набушеваться днем и, обессилев, в конце концов, угомонилось. Мокрый песок отсвечивал, как укатанная дорога, и изогнутой линией уходил вдаль мимо таких же простых и идиллических домиков, как Зоин. При погашенных фонарях, освещенный только призрачным светом молодой луны, поселок казался необыкновенно красивым.

Здесь было не так тепло, как в городе, и Жене показалось, что в своем легком платье Зоя стала зябнуть. Поверх рубахи на нем самом ничего не было, а рыцарские чувства подсказывали, что защитить от прохлады девушку нужно.

Он приблизился к Зое, заботливо приложил руку к спине, но, наткнувшись на ряд мелких пуговичек, испугался и тотчас отвел ее.

Мимо прошел, опираясь на сучковатую палку, старик. На нем было тяжелое длиннополое пальто и шарф вокруг шеи. Он глянул на молодую пару так, будто она недобро задела его, и засеменил быстро, быстро. Шаркающие его шаги и необычный грозный вид выпугнули из-под калитки кудлатую собачонку. Залившись тревожным лаем, она погналась за стариком, но, отброшенная палкой, сразу притихла и с унылым видом отправилась тем же путем через лаз восвояси.

Зоя посмотрела вслед удаляющемуся старику.

— Эхо войны. Подпольщик. Пытки гестаповские выдержал, а гибель семьи не перенес. Не спит неделями.

— Вы озябли, и я хотел… — смущенный собственной решительностью, как бы оправдываясь, нетвердо проговорил Женя.

— Что вы, ничуть. Наоборот, мне сейчас так тепло…

Налетевший ветерок взгриватил поверхность воды, донес грустный и манящий, сдобренный духом водорослей запах моря, и Жене представилась картина, которую не раз рисовал себе мысленно: он и Зоя идут по пустынному, отдыхающему от людей берегу, идут, прижавшись друг к другу, и им так хорошо оттого, что вселенная принадлежит им одним…

И, движимый желанием превратить в реальность свою мечту, он сказал умоляюще и более взволнованно, чем полагалось бы для первого знакомства:

— Зоенька, прошу… Очень… Давайте походим немного там, поближе к воде.

Она не удивилась ни его желанию, ни интонации, с какой оно было выражено, ни нежному «Зоенька». Мальчишка такой хороший, такой трогательно застенчивый и непохожий на других, что странно было бы отказать ему в скромной просьбе.

И они пошли по берегу, иногда касаясь рукой руки, и оба чувствовали, что начинается что-то большое, простыми словами не определимое.

Впрочем, у одного из них это «что-то» началось значительно раньше.

С того времени минуло без малого два с половиной года.

Двенадцать девочек в балетных тренировочных костюмах, разместившись рядами на середине просторного танцкласса, старательно делали упражнения.

— Ассамбле, ассамбле, мягко, грациозно, углубленное плие, — командовала Вера Федоровна. — Валя, руки маленькие, Марина, танцевальнее, с вдохновением. — И снова всем: — Шея легкая, глаза живые. Пассе, наклон, поза. Хорошо. А теперь повторим вчерашнее адажио. Четыре четверти. — Присев на стул, Вера Федоровна напомнила: — Загнуть корпус, сутеню вниз… Начали. Раз-и, два-и… — Вытянула руки, пошевелила пальцами.

Этот жест относился к аккомпаниатору. Игорь Модестович понял, что от него требуется, и, молодо тряхнув своей красивой рубинштейновской шевелюрой, стал играть быстрее.

Устали девочки. Увлажнились лица, участилось дыхание, менее четкими стали движения. Вера Федоровна сочувствует им — многие пришли прямо с работы, да и в зале душно, хотя открыты настежь все окна, — но приходится быть безжалостной.

Вошла Зоя. Кивнув Вере Федоровне и Игорю Модестовичу, с безучастным видом опустилась на длинную скамью, на которой попеременно отдыхают «студийки», когда начинаются индивидуальные упражнения.

Одного взгляда было достаточно Вере Федоровне, чтобы определить, что Зоя сегодня не в форме, что и настроение, и состояние у нее совсем не те, какие нужны для занятий.

Она подошла к Зое, заботливо, по-матерински, приложила руку ко лбу.

— Не прихворнула?

— Вымоталась. Работа, как всегда в конце месяца, напряженная, а тут еще не заладилось со станком.

— А Виктор верен себе. Опять опаздывает, — сказал Игорь Модестович, с удовольствием прохаживаясь по залу.

— Сегодня это кстати, — вяло отозвалась Зоя и вдруг взбодрилась. — Вот на сцену выйти у меня сейчас хватило бы сил. Почему репетиции утомляют больше, чем спектакли?

— Репетиция — будни, спектакль — праздник. Сцена, зрители, нервный подъем, — объяснил ей Игорь Модестович и обратился к жене: — Верочка, послушай этюд.

Полились звуки музыки. Сначала тихие, словно крадущиеся исподволь, и чистые, как всплеск воды, они постепенно усилились, сохраняя ту же прозрачную, хрустальную чистоту; потом в них появилось что-то тревожное, не то грустящее, не то зовущее, зовущее усилилось, выделилось, переросло в ликование и вдруг, рассыпавшись, оборвалось…

Вера Федоровна стояла как зачарованная.

— Где ты отыскал такую прелесть? — спросила с опозданием, как бы опомнившись.

Игорь Модестович интригующе улыбнулся.

Вошли Женя и Виктор. Все это время они стояли за дверью, подчиняясь неписаному правилу появляться в зале, только когда замолкает пианино.

— Это для Зои! — выкрикнул Женя, словно опасаясь, как бы то же самое не вырвалось раньше него у Виктора.

Игорь Модестович и Вера Федоровна молча переглянулись.

— Ну конечно. Вся лучшая музыка создана для Зои, — мягко сыронизировал Игорь Модестович, бросив через плечо взгляд на сына. — Какие ассоциации вызвал опус?

— Мне трудно словами, — Зоя поднялась, — я лучше покажу. Можно?

Игорь Модестович взял первые аккорды.

Зоя приняла позу, постояла немного недвижимо, подумала, опустилась на пол и попросила Игоря Модестовича начать сначала.

Снова вступила музыка. Спящая птица, в которую перевоплотилась Зоя, шевельнулась, прислушалась, огляделась вокруг какими-то сонными, еще не пробудившимися глазами, сделала несколько робких, легких, струящихся взмахов, как перед взлетом, и медленно поднялась. Вот уже скинуты оковы сна. Песня, призыв, восторг — все переплелось в гармоническом, раскованном танце. На последних аккордах Зоя замерла, разбросав руки, — птица перешла в парящий полет.

Импровизация получилась выше всяких похвал. Вера Федоровна бросилась к своей любимице, расцеловала, прижала к себе.

— Что это, Игорь Модестович? — спросила Зоя.

Но Игорь Модестович, похоже было, не слышал ее. Он смотрел на парией. Их лица одинаково выражали умиленное восхищение, как будто присутствовали они при рождении чуда, а в глазах горело еще одно чувство, роднящее и разъединяющее их.

Заметила этот огонек и Вера Федоровна. Заметила и опустила веки, как это делают скромные люди, увидев то, что не полагалось бы видеть. Повернулась к мужу и, стараясь смягчить паузу неловкости, повторила свой вопрос:

— Что это? Кто это?

— Эдуард Вилла, — торжественно объявил Игорь Модестович, — «Песня черного лебедя». Мне кажется, Зоя увидела как раз то, что видел он, создавая свой грациозный этюд.

— Она увидела гораздо больше!.. — взволнованно проговорил Женя.

— Во всяком случае, создан новый танец, — прозаически заметил Хорунжий, но не удержался на этой ноте. — И какой!

Зоя опустилась на стул. Эмоциональный всплеск отнял у нее остатки сил.

— На сегодня хватит, — сказала Вера Федоровна. — Репетировать не будем.