ГЛАВА 8

Прошло немало времени, прежде чем Збандуту удалось поломать крепко укоренившуюся на заводе традицию — по всем более или менее сложным вопросам звонить директору. Так повелось при Троилине. На звонки тот откликался немедленно. Поступал сигнал, что нет вагонов, — начинал теребить транспортников; пожаловались мартеновцы на недостаток ферромарганца — тут же следовал звонок снабженцам: дать, изыскать, принять меры; снизилось давление кислорода в сети — принимался за кислородчиков.

Збандут сначала делал то же самое, с той только разницей, что каждый сигнал фиксировал в особой книжечке. Это дало ему возможность вскоре составить довольно ясное представление о руководителях цехов и отделов — кто на что способен, от кого что можно ожидать. И выяснилось: одни начисто избегали решать вопросы самостоятельно, другие решали, но перестраховывались, третьи не привыкли договариваться с коллегами одного с ними ранга — чего проще позвонить директору, взвалить на него свои заботы и снять с себя всякую ответственность. Привычка увиливать от ответственности уходила корнями в недавнее прошлое и казалась неистребимой. Только Гребенщиков не попал в список «звонарей». Он сам управлялся со всеми. Ему давали решительно все, что он требовал, давали даже в ущерб другим цехам.

Надо было отучить всех этих «деятелей» сигналить по каждому пустяку, научить принимать самостоятельные решения. Отбить охоту оказалось сравнительно просто — для таких случаев у Збандута была готова фраза: «Я за снабженцев (или, допустим, за транспортников) работать не намерен». Такой ответ начисто отбивал желание обращаться к директору, минуя непосредственных исполнителей. А вот научить самостоятельности оказалось гораздо труднее. И препятствовал этому не кто другой, как главный инженер завода Кононов. Ему импонировало, когда к нему обращались за советом в оперативных вопросах, просили помочь, он даже гордился тем, что телефон у него не умолкает с утра до ночи. А если случалось что-либо в том или ином цехе, мчался туда и сидел до ликвидации неполадок, забыв о других неотложных делах. Не понимая, что стиль его работы порочен, что зачастую он практически выполнял функции диспетчера завода, Кононов и критику воспринимал чрезвычайно болезненно, и ждать от него отступления от своей системы было бесполезно. Збандут вздохнул с облегчением, когда узнал, что Кононов решил перейти на работу в научно-исследовательский институт.

Министерство предложило свою кандидатуру на пост главного инженера, но Збандут отверг ее. Он считал, что главного нужно выдвигать из числа тех, кто работает на заводе, — меньше времени потребуется на «обкатку», и посоветовал на эту роль Гребенщикова или начальника производственного отдела Зубова.

Отстаивать свои кандидатуры Збандуту было нелегко. Гребенщикова не очень жаловали партийные организации города и области, Зубов наступил кому-то на мозоль в министерстве. Против Гребенщикова выдвигались вполне резонные доводы — характер и возраст, против Зубова — только возраст. На такую должность разумнее назначить работника молодого, на вырост, чтобы в будущем смог заменить директора.

Кононов уже ушел с завода, Збандут остался без главного инженера, а споры все продолжались. Навязывать нежелательного Збандуту главного не решались: знали, что человек он принципиальный, неуступчивый, и не хотели с ним конфликтовать. А Збандут по-прежнему отказывался от предлагаемых кандидатур. И довод подобрал железный: я — доменщик, заместитель главного — прокатчик, главному надлежит быть по специальности мартеновцем.

В конце концов он добился своего — главным инженером завода стал Гребенщиков.

Получив приказ о назначении Гребенщикова, Збандут вызвал его к себе, поздравил и повел установочный разговор.

— Я поручился за тебя. Понимаешь? Поручился, — говорил он. — Это значит, что я несу ответственность за каждое твое действие. Прежде всего учти: отныне у тебя не должно быть сынков и пасынков. Ты обязан определять свое отношение к подчиненным исходя из одного критерия — значимости человека для производства. А значимость состоит из двух равноценных слагаемых — результатов работы и умения воспитывать людей. Для меня небезразлично, какая атмосфера царит в том или ином цехе и какими методами достигается выполнение плана. На работе каждый должен испытывать удовольствие. И от всего того, что окружает, и от общения с руководителями. Общение с тобой долгое время приносило одни неприятности. Ты обуздал себя, о тебе стали говорить без раздражения, но этого мало. Сделай все от тебя зависящее, чтобы заслужить уважение всего коллектива завода.

Эту вступительную часть беседы Гребенщиков выслушал терпеливо. Хотя всякие поучения, от кого бы они ни исходили, коробили его, где-то в глубине души он был согласен со Збандутом — до сих пор многие все еще относились к нему настороженно.

А дальше у них не заладилось.

— Обязанности мы распределим так, — продолжал Збандут, устало прикрыв глаза. — Доменный цех, аглофабрика и вспомогательные цехи будут в моей сфере, прокатные отойдут Зубову, ты…

— …старший над главным сталеплавильщиком… — Гребенщиков даже в этом кабинете и даже при таком разговоре держался высокомерно и независимо. — Благодарю покорно, с этим не согласен.

— Для чего утрировать, Андрей? — поморщился Збандут. — Мы с тобой до сих пор не мелочились, жили по укрупненным показателям. Пойми, такое распределение закономерно, когда руководители имеют разные специальности. Каждый ведает тем, в чем наиболее силен, от этого…

— В общем начальник сталеплавильных цехов в звании главного инженера, — снова оборвал его Гребенщиков. — Если на то пошло, можем переиграть обратно. Я вернусь в цех. — А про себя подумал с глухой враждебностью: «Нет, милок, заарканить меня тебе не удастся».

Збандут выдержал контратаку лишь потому, что умел гасить в себе вспышки. Ему немало труда стоило не отрезать с маху: «Ну что ж, давай переиграем!»

— А чего ты хочешь? — внешне миролюбиво спросил он.

— Об этом следовало договариваться до назначения, — процедил Гребенщиков, не меняя недовольного тона — возбуждение у него не прошло, а усилилось. — Может, сошлись бы, а может, и разошлись.

— Пожалуй, разошлись бы, — глухо произнес Збандут.

Глядя на холодное, неподвижное, полное чувства собственного достоинства лицо Гребенщикова, на безрадостную складку тонких, неулыбчивых губ, он глубоко пожалел в эту минуту обо всех тех усилиях, которые пришлось затратить, отстаивая его. Но идти вспять не пристало. Это все равно что явиться в загс фазу же после свадьбы и заявить о разводе. Даже, пожалуй, с разводом удобнее. Личное дело, никого, кроме тебя, не касается. А тут расписывайся перед всеми, что оплошал. На смех поднимут в министерстве и в итоге сунут любого главного, не спрашивая согласия.

— Так чего ты хочешь? — повторил Збандут свой вопрос.

— Основные металлургические цехи возьму на себя я, — отстаивал свое Гребенщиков, сразу решив отмести все возражения. — Вспомни: учился я на сталеплавильном, практику проходил в доменном, а диплом защищал как прокатчик.

Збандут не знал об этом и потому вспомнить не мог. Они были на разных факультетах, защищали дипломные проекты в разное время — Гребенщиков на полгода раньше.

— Все же, Андрей, доменное дело мне больше знакомо, чем тебе, поскольку я работал в доменном, — резонно возразил Збандут. — А Зубов прошел такой же путь в прокатных цехах.

Но Гребенщиков не думал сдаваться.

— Вот и хорошо, что у меня будут такие отменные советчики, — сделав нажим на последнем слове, с преувеличенно уважительным поклоном произнес он. — Это предохранит меня от ошибок. Но техническая политика на заводе — функция главного инженера. Моя функция. И моя прерогатива.

На том они и расстались.

Дома Гребенщиков принял ванну и, выйдя к ужину, увидел на столе среди расставленных тарелок букетик роз.

— По случаю рождения нового главного инженера, — ответила на его вопросительный взгляд жена.

Она тоже недавно вернулась с работы, но успела принарядиться и выглядела празднично. Светло-синее платье подчеркивало белизну и свежесть кожи, не измученной кремом и пудрой, а скромные бусы из отшлифованных персиковых косточек как нельзя лучше подходили к цвету и форме глаз. А глаза ее запоминались всем. Они не только были украшены пушистыми веерками ресниц, не только смотрели, излучая теплоту и доброжелательность, но и доверчиво позволяли заглянуть в себя.

В какой раз подивившись устойчивой, немотыльковой красоте Аллы, Гребенщиков приблизился к ней, поцеловал в шею, бережно отстранив упругие колечки волос.

— Ты трогаешь меня своим вниманием. — И обратился к матери, оторвавшей взгляд от затрепанного томика Надсона: — Правда, хороши? В них что-то зовущее, острое. Как у протянутых губ. — Последние слова Гребенщиков произнес тихо, только для Аллы.

Валерия Аполлинариевна посмотрела на сына с высокомерным сожалением.

— Красные розы… Это же mauvais ton, Андрей.

Она любила щегольнуть знанием правил этикета, хотя подчас выдумывала эти правила сама. На сей раз ее замечание таило и другой смысл: вот какая у тебя неинтеллигентная жена, а ты опускаешься до ее уровня. Было на что обидеться, но Гребенщиков ответил вполне миролюбиво:

— Откуда ты взяла? Вспомнила о великосветских канонах девятнадцатого века, когда возбранялось дарить красные розы порядочным женщинам? Так ныне век двадцатый, а я не женщина.

— Есть извечные законы и извечные обычаи. — Валерия Аполлинариевна понизила голос до шепота, чтобы слова ее прозвучали не только проникновенно, но и трагично. — Стоит только скорбеть, что их забывают в культурных семьях…