— Но пойми, это нелепо, — уже с нажимом проговорил Гребенщиков, раздосадованный смехотворным обвинением матери.
— Однако ты не любишь красных роз. Во всяком случае, на своих натюрмортах ты никогда их не изображал. — Валерия Аполлинариевна нехотя протянула сыну руку, как бы награждая его правом помочь ей подняться с кресла.
— Очевидно, потому, что я не умею передавать все богатство оттенков красного цвета. А между прочим, именно эти розы я напишу. Они для меня особенно дороги. В них не только красота. В них еще и символика.
Точно так, как реплика Валерии Аполлинариевны была рассчитана на двоих, заявление Гребенщикова тоже было рассчитано на двоих — на мать и на жену.
Алла поняла мужа и наградила его признательным взглядом: защитил ее и защитился сам.
Валерия Аполлинариевна всегда отличалась властолюбием. Она подчиняла себе буквально всех, кто с ней соприкасался, — мужа, детей, прислугу, даже подруг. К старости эта черта гипертрофировалась, превратилась в деспотизм. Гребенщиков долгое время приноравливался к матери. В угоду ей приносились в жертву и желания жены, и семейный покой. Даже режим детей был подогнан к ее режиму. Но с некоторых пор эта гегемония стала раздражать его. И если, снисходя к старости, он все еще прощал выпады матери против себя, то за жену стал вступаться неизменно.
Все же Валерия Аполлинариевна не могла отказать себе в удовольствии при случае исподволь ужалить невестку. Получив отпор, она тотчас повела атаку на Аллу с другой стороны.
— У меня сегодня с утра покалывает в боку, а помощи никакой, — проговорила жалобно.
— Но у вас же был врач, я вызывала, — возразила Алла.
— Разве это врач, который не находит никаких болезней!
— И радуйся, что их нет, — улыбнулся Гребенщиков.
— Но в боку-то покалывает…
— Легкая межреберная невралгия, — тоном, каким обычно отвечают из справочного бюро, сказала Алла.
— А ты откуда знаешь?
— Я ему звонила.
— Тебе все пустячком кажется в тридцать четыре.
Тут уж не выдержал Гребенщиков — мотив эгоизма у других слишком часто звучал в упреках матери.
— У всякого возраста свой эгоизм, — проговорил он многозначительно. — Неизвестно чей страшнее.
Наморщив лоб, Валерия Аполлинариевна стала думать над тем, как бы ответить позлее, но в столовую влетел Вовка и, еще не успев усесться на свое место, поспешил удовлетворить сжигавшее его любопытство.
— Пап, тебе машину переменят? — Вовка уставился на отца всегда удивленными круглыми глазами. — Кононов на черной «Волге» ездил.
— Что-то мы все сегодня в цвета ударились, — сказал Гребенщиков отнюдь не для сына. — Вот и я думаю, какая теперь будет у меня жизнь. Наверняка зеленая.
— Хороший цвет. Радостный и бодрый, — железным тоном произнесла Валерия Аполлинариевна — ее продолжал разбирать дух противоречия.
— Пап, наиболее мощный мотор у «Чайки»? — наседал со своими неразрешенными вопросами Вовка.
— Посуди сам. Сто шестьдесят лошадиных сил.
— Ух ты-ы! — взвизгнул Вовка и закрыл уши руками. То ли от восторга, то ли от пронзительности собственного возгласа. — Но это неправильно — так считать.
— Почему?
— Потому что сто шестьдесят лошадей не побегут быстрее, чем одна, и все равно «Чайка» их враз обгонит.
— Скажи пожалуйста… — улыбнулся Гребенщиков неожиданному обороту Вовкиных рассуждений.
— Пап, а черная «Волга» на красный светофор может ехать?
Гребенщиков напустил на себя суровый вид, произнес нехотя:
— С твоей образованностью я постеснялся бы задавать подобные вопросы.
— Пап, а как ты считаешь…
И тут внимание Вовки переключилось на дымящийся фруктовый плов, который внесла тетя Паша, маленькая хрупкая женщина неопределенного возраста, закрепившаяся в этом доме в силу своего великого христианского терпения.
Вслед за ней, прячась за широкую старомодную юбку, прокралась Светлана — льняные косички вразлет, прицельно уставленные на бабушку глазенки. Вскинула вверх дном хозяйственную сумку, вытряхнула из нее кошку.
Лицо Валерии Аполлинариевны судорожно перекосилось.
— Ах ты дрянная девчонка!
— Она… отвязалась… — захлопала Светлана длинными бесцветными ресничками, смекнув, что перестаралась.
— Отвязалась… Сказала б тете Паше…
— Тетя Паша занята.
— Нет, эти дети доведут меня до инсульта! — запричитала Валерия Аполлинариевна. — Всякий день что-нибудь да сотворят. Никакого сладу с ними.
Валерия Аполлинариевна боялась кошки больше всего на свете — та почему-то всегда шипела на нее — и, щадя себя от потрясений, настояла, чтобы кошку держали на привязи у кухонной двери — тетя Паша жила с ней в ладу.
Кошку выгнали из комнаты, и Валерия Аполлинариевна величественно прошествовала к столу. У нее и осанка, и жесты величественные. Она передвигается особой, плавающей походкой и голову держит так, словно позирует для фамильного портрета. Пиковая дама. Но не высохшая, мумифицированная, а сохранившая и плоть, и дух.
Однако мир воцарен не был, поскольку Валерия Аполлинариевна не успокоилась.
— А все потому, Алла, что дети у тебя на втором плане, — сказала она теперь уже воркующе. — Дети должны быть под постоянным присмотром матери.
— Я не только мать, я еще человек, а значит, существо коллективное, — огрызнулась Алла.
— Муравьи — тоже существа коллективные.
— Чудесное сравнение, ничего не скажешь. В вашем духе. Но я не из породы наседок, довольствующихся только выведением птенцов. Пока я училась, я еще могла выкраивать для них время. Сейчас у меня такой возможности нет.
— Не нужен был тебе институт, не нужна и экспресс-лаборатория. При таком муже…
Гребенщиков грозно посмотрел на мать.
— Может, помолчим за столом? Не забывай, пожалуйста, элементарных принципов педагогики.
После ужина Гребенщиков отправился в кабинет. График дня выдерживался железный — час сна, а потом до поздней ночи технические журналы.
Сегодня Алла решилась нарушить распорядок, узаконенный их размеренной жизнью, и когда муж, накрывшись пледом, улегся на диване, вошла, присела рядом.
— Ты сегодня какой-то задумчивый, Андрей. Не рад новому назначению?
Он помедлил с ответом.
— Особенно ликовать нечего, Алла. Когда желания осуществляются с опозданием на добрый десяток лет… Все хорошо в свое время.
Это признание было для Аллы полной неожиданностью. Никогда не говорил ей муж, что помышляет о должности более высокой. Больше того — он подтрунивал над теми, кто быстро рос, называл их выскочками, карьеристами, относился к ним насмешливо. Даже свою теорию придумал: самый нужный, самый незаменимый человек на заводе — начальник цеха. Оказывается, теория эта была состряпана из соображений самозащиты. Для себя. Для нее. Для окружающих.
И почудилось Алле, что приоткрылась дверца в наглухо закрытый сейф и ей будет дозволено заглянуть в него.
— Я почему-то решила, что у тебя возникли сомнения… Что ни говори, работа адская, ответственность огромная… — Алла говорила робко, опасаясь, что дверца сейфа вот-вот захлопнется и она так и не рассмотрит, что за ней.
— Ну что ты! Во мне еще вулканические запасы энергии.
Алла недоверчиво улыбнулась.
— Да, да. Представь себе, я совершенно не чувствую своего возраста. А разве ты его чувствуешь? — Гребенщиков положил руку на колено жены, сжал его. — Ну!
И Алла поддалась искушению высказать свои опасения:
— Я имею в виду не выносливость, а особенности характера. У тебя только-только и с таким трудом наладились отношения с цеховым коллективом. Многие все еще относятся к тебе с недоверием, подозревая, что ты затеял какую-то игру.
— Это на их совести. Люди всегда что-нибудь говорят, и, как правило, дурное.
— Не всегда и не обо всех, — как бы мимоходом заметила Алла. — А теперь тебе придется еще сложнее. В твое подчинение переходит весь инженерно-технический персонал завода. Эти люди самолюбивы, они знают себе цену и обид не прощают. Тебе известно, что самые непримиримые и продолжительные баталии развертываются именно в интеллектуальной среде. И если до сих пор тебе сходило…
— Продолжай, продолжай… — подбодрил ее Гребенщиков.
— Добрее надо быть, Андрей. Добрее и отзывчивее.
— Доброта для руководителя не добродетель. Это порок. И допустима она лишь в сочетании с твердым разумом и сильной волей.
— Доброта — это талант, Андрей. И талант, к сожалению, исчезающий. В наше время, когда людей все больше одолевают рационализм и черствость, его надо взращивать в себе и пестовать так же, как талант к поэзии или к математике. Если не больше.
— В каждого человека с рождения вложена некая сущность, ядро, — Гребенщиков самим голосом показывал, что говорит сейчас нечто значительное, — и если что не дано ему от природы, то привить невозможно.
— Сколько лет живу с тобой, — проговорила Алла уныло, — а не всегда могу определить, когда ты говоришь серьезно, а когда… Ты непрощупываем.
— А другие, думаешь, лежат распластанные на поверхности? Люди — как айсберги. Большая часть их загнана внутрь и скрыта от наблюдения. Я тоже не всегда могу предугадать, что скажет или как поступит в том или ином случае каждый из тех, кто надо мной и даже рядом.
— Не уходи в сторону, Андрей. — Алла опустила голову, теряясь от взгляда мужа и в то же время напрягаясь в желании убедить. — Пойми, тебе предстоит сложный процесс становления. Надо проявить гибкость и одновременно большой такт. Не впасть сразу в административный восторг. И приучи себя терпимо относиться к инакомыслящим и иначе себя ведущим.
Глаза Гребенщикова стали вдруг острыми и холодными, как стеклышки.
— Бесплодное умствование. Из разрозненных фактов делаешь выводы вселенского масштаба. — Он резко убрал руку с колена жены и повыше натянул плед. — Да вы сговорились, что ли? Как попы с амвона! Нудно и примитивно. Возлюби ближнего, как самого себя. А ближнему дай палец — он оторвет… — Гребенщиков стиснул зубы, так и не договорив слова.