ГЛАВА 13

Любому новому главному инженеру, даже имеющему опыт руководства заводом, необходимо длительное время для ознакомления со спецификой предприятия. И никто не вправе ждать от него и требовать результативной работы в первые недели и даже в первые месяцы.

Еще в более сложном положении оказывается тот главный инженер, который сразу, с поста начальника цеха, перешагнув промежуточные ступени, становится у руля технической политики завода. Будь он хоть семи пядей во лбу, а его знания и особенно опыт ограничены цеховыми рамками. И это не может не сказываться при решении вопросов общезаводского масштаба. А там еще бывшие коллеги придирчиво присматриваются к нему, не без основания полагая, что новоявленный лидер, войдя во вкус, примется покровительствовать сторонникам, прижимать антагонистов и вообще будет всячески демонстрировать свое превосходство. Вот почему такому главному надо вести себя особенно осмотрительно, чтобы с самого начала не восстановить против себя людей.

Вопреки ожиданиям, Гребенщиков вошел в работу сразу и все опасения отмел сразу. Язвительно-грубый, самонадеянный и высокомерный, каким его запомнили на посту начальника цеха, искусный специалист по несправедливым нападкам, он с первых же самостоятельных шагов на новом поприще занял правильную позицию в отношении подчиненных. К общему удивлению, он был последователен в своем поведении, уважительно требовал, оперативно помогал и не переступал граней дозволенного даже в столкновениях.

На прежнем своем посту Гребенщиков проявлял недюжинный талант в умении перекладывать вину с больной головы на здоровую. Выпустил мастер плавку с высоким содержанием серы — Гребенщиков тут же находил виновника: это доменщики дали плохой чугун; рвет металл в прокате — что удивительного: прокатчики перегрели его в колодцах. А теперь он с не меньшим талантом выявлял истинную причину случившегося и не позволял руководителям цехов находить козлов отпущения.

От него ожидали, что он будет покрывать грехи мартеновцев, становиться на их сторону в спорных случаях. Но и тут прогнозы не оправдались — у Гребенщикова хватало такта соблюдать строжайшую объективность.

Однажды, когда Галаган, заменивший теперь Гребенщикова на посту начальника цеха, подсунув дефектную плавку прокатчикам, по укоренившейся традиции попытался на селекторном совещании на них же отыграться, Гребенщиков ничтоже сумняшеся поставил все на свои места — изобличил мартеновцев в нарушении технологии и отнес убытки от прокатного передела на их счет.

Тогда вконец возмущенный Галаган решил пойти ва-банк.

— Я придерживаюсь ваших методов, Андрей Леонидович, — заявил он во всеуслышание. — В подобных случаях вы сами так поступали, сами меня этому научили.

Ждали паузы замешательства, ждали вспышки гнева, но ни того, ни другого не произошло. Ответ последовал без задержки, причем в самом миролюбивом тоне:

— Нашли чем похваляться. Значит, плохо учил и плохому учил. Будем переучиваться.

Во время селекторного совещания, когда все начальники цехов сидят у динамиков в своих кабинетах, взрывы смеха — явление редкое. Проходят такие совещания, как правило, сжато, деловито, точно рапорт. Во всяком случае, в остроумии упражняться никто не решается: и некогда, и рискованно — как бы не пошло себе во вред. Но на этот раз смеялись все — достойную отповедь получил Галаган, нечего тягаться с тем, кто может дать сто очков вперед. Гребенщиков сразу вырос в глазах подчиненных. Не строит из себя ангела, добровольно признается в грехах. Пусть в прошлых, но такого с ним до сих пор не случалось.

Самокритичная выходка Гребенщикова понравилась и Збандуту. Она имела двоякий смысл. Прежде всего Гребенщиков как бы утверждал ею: я сам цеховик, сам плутовал и ваши слабые места знаю как нельзя лучше. Кроме того, в ней таилось довольно отчетливое назидание: прошлым попрекать нечего, меняется положение — меняется и человек.

С каждым днем Гребенщиков все больше входил во вкус своей новой роли и вел ее так, что самый дошлый придира не нашел бы к чему подкопаться. Превыше всего для него по-прежнему была самодисциплина. С утра он неизменно в цехах. И не проскоком, а основательно, неторопливо. Сегодня — в одном, завтра — в другом, к субботе как раз все основные цехи и обойдет. Причем строго по графику, не путая и не внося сумятицу. Такая четкость доставляла удобство прежде всего самому Гребенщикову — руководители в цехах были подготовлены к его появлению. Не лишней показалась она и другим работникам: разыскать Гребенщикова, если в том появлялась необходимость, ничего не стоило. В субботу, когда отделы не работали и по мелочам не докучали, он весь день безвыходно находился в своем кабинете. И только в воскресенье его ни при каких обстоятельствах на завод не заманишь.

Хотя, вступая в новую должность, Гребенщиков твердо оговорил свое право заниматься всеми цехами завода, все же он оказался покладистее, чем можно было ожидать, и не особенно злоупотреблял самостоятельностью. Свои решения неизменно согласовывал со Збандутом, его распоряжения выполнял неукоснительно.

И у Збандута окрепло убеждение, что действовал он правильно, всеми силами отстаивая Гребенщикова: быстро вошел в роль образцово-показательного руководителя, и эта роль ему, несомненно, нравится. Какой бы там ни был человек, ему не могут не льстить приличная репутация и растущее уважение.

Откуда-то из глубин памяти выполз давно, еще в детстве, прочитанный рассказ о том, как в небольшой, но богатый провинциальный город приехали два человека, чтобы обобрать жителей. Подготовились они к сему деянию основательно. Открыли банк, умело изображали из себя честных дельцов, принимали вклады, выдавали ссуды, аккуратно платили проценты. Но алчность их росла непомерно, они расширяли и расширяли круг своей деятельности. Со временем они стали пользоваться не только доверием, но и почетом, их приглашали, как своих людей, в лучшие дома, и, когда все уже было подготовлено к тому, чтобы исчезнуть, им стало жаль расставаться со всем тем моральным капиталом, который с таким трудом накопили. Так они и остались теми, за кого себя выдавали. Играя роль честных, стали на самом деле честными. Может, и у Гребенщикова происходит подобный процесс и внешнее перерождение перерастает во внутреннее? А может, он просто хорошо играет новую роль?

Так или иначе, но Збандут для начала предпочитал умелую игру дурному естеству, искусственную вежливость — органической грубости, вынужденную объективность — откровенному пристрастию.

Особенно оценил Збандут тот факт, что Гребенщиков и в отношении Рудаева, на которого издавна затаил зло, вел себя вполне по-джентльменски. Главному инженеру предоставлялись широкие возможности спрашивать с главного сталеплавильщика за малейшие неизбежные в работе неполадки в подчиненных ему цехах, но Гребенщиков всячески избегал этого и все претензии свои предъявлял непосредственно начальникам цехов. Правда, причина такого поведения Гребенщикова могла быть истолкована по-разному. Возможно, платил добром за добро, помня, что, будучи некоторое время в подчинении у Рудаева, не подвергался никаким притеснениям с его стороны, а возможно, просто игнорировал главного сталеплавильщика. Но как бы там ни было, основное заключалось в том, что внешне все выглядело вполне благопристойно.

Не мог разобраться в мотивах гребенщиковской лояльности и сам Рудаев. Вот почему, когда Гребенщиков вызвал его к себе в субботу на семнадцать ноль-ноль, не потрудившись объяснить причину вызова, пошел не столько с тревогой, сколько с любопытством.

Кивнув в ответ на приветствие Рудаева, Гребенщиков тотчас приступил к делу.

— Хотел бы выслушать ваши соображения насчет перспективного развития вверенных вам цехов, — сказал он с присущей ему скороговоркой, глотая окончания слов.

Для контраста с торопливостью Гребенщикова Рудаев произнес замедленно:

— Зря вы не предупредили меня об этом.

— А зачем? — Гребенщиков норовисто вздернул брови, сразу заняв оборонительную позицию.

— Я бы захватил свои наметки, цифры, расчеты.

— Если вы думали об этом, они должны быть у вас в голове. Кстати, цифры мне не нужны.

Рудаев проглотил эту пилюлю, но выражение его лица говорило о том, что разговаривать с ним в подобном тоне дальше не следует.

— Без раскачки, пожалуйста, — потребовал Гребенщиков. — Начинайте с мартеновского.

— Мы привлекли сейчас второй институт для проектирования газоочистки на базе иного технического решения, похоже… — поглаживая кожаные подлокотники, заговорил Рудаев в том же спокойном ритме.

— Это дополнительных тонн не даст, а с нас требуют тонны, — незамедлительно отреагировал Гребенщиков. — Вы, видимо, попали под влияние своей сестры.

На сей раз Рудаев решил не остаться в долгу.

— Было бы неплохо, если бы и вы под него попали. Всем нам, как воздух, нужен чистый воздух.

Каламбур не произвел впечатления на Гребенщикова.

— Что еще? — спросил он.

— Ведем исследовательские работы для установления оптимальной высоты сводов девятисоттонных мартеновских печей.

— Это даст не много. — Гребенщиков со скучающим видом повернулся к окну.

— Из суммы малых величин слагаются большие, — сохраняя выдержку, сказал Рудаев. — А вот значительный прирост производства мы получим, когда пустим новый блок на кислородной станции.

— При таком начальнике, как Галаган, не получите.

— Я впервые слышу от вас, что вы им недовольны.

— А вы довольны?

— Он, разумеется, далеко не совершенство, но он предан делу, трудолюбив, изо всех сил старается оправдать свое назначение. И к нему хорошо относятся в цехе.