ГЛАВА 14

Небольшая статья в республиканской газете не отличалась красотой стиля, но была достаточно ершистой и жесткой. Наташа написала ее сама, сама и отослала, не обратившись за помощью к Лагутиной, — поняла, что вела себя по меньшей мере нелепо, и испытывала жгучее чувство неловкости. Редакция снабдила заметку пространными и довольно едкими примечаниями, причем не забыла сообщить читателям, что директор «Южгипромеза» (фамилия была почему-то опущена) оштрафован санитарно-эпидемиологическим управлением республики на пятьдесят рублей.

Штрах появился у Збандута раньше, чем можно было его ожидать, — на следующий же день после выхода статьи. Вошел нахохлившийся, строголицый, хотя, впрочем, густые, с седыми колючками брови всегда придавали ему сердитое выражение. Небрежно ткнул руку, что-то глуховато буркнул и попросил отвезти его на аглофабрику.

Пока искали свободную легковую машину, Штрах сидел в кресле у директорского стола и делал вид, что дремлет, хотя это ему не очень удавалось.

Збандут тоже не горел желанием разговаривать со Штрахом, пока тот не полюбуется плодами рук своих. Просматривал почту, разговаривал по телефону, даже успел изложить кому-то свою точку зрения на практику подбора руководителей посредством тестов.

— У нас их чаще подбирают посредством тостов, — не удержался, чтобы не сострить, Штрах и тотчас принялся сетовать на свою судьбу. — Да-а, вот она, наша жизнь, — ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Поломал установившиеся традиции, за которые десятилетиями держались проектные институты, создал новую безаварийную высокопроизводительную фабрику. На одном споткнулся — на очистке газов. И все зачеркнуто. Тут тебе и пресса, и штраф.

Збандут открыл одну из многочисленных папок, извлек свою квитанцию на уплаченный штраф, демонстративно положил ее на стол.

— Подумаешь, десятка. — Штрах сделал пренебрежительную гримасу.

— Легче заплатить пятьдесят, чувствуя себя виноватым, чем десятку, будучи невинным, — отозвался Збандут.

Некоторое время Штрах молчал, потом проморгался и молвил со спокойствием притерпевшегося к жизненным катаклизмам:

— С аглофабрикой — обычная история. Эксплуатационники зашьются, загонят оборудование — и хоть бы хны: всегда можно на проектировщиков свалить. И валят. Да не как-нибудь. Оптом.

— За конверторный много на вас жаловались, Эммануил Семенович? — осведомился Збандут, хитровато осклабившись.

— Это дворец, а не цех! Не хватает еще, чтобы на него жаловались! — фыркнул Штрах.

— Вот-вот, вы сами подтверждаете: что хорошо, то хорошо, — тотчас припер его Збандут.

В дверь заглянула Ольга Митрофановна, сообщила, что машина у подъезда.

Штрах полагал, что Збандут будет сопровождать его, но тот категорически отказался.

— Со всеми огрехами вас познакомит начальник цеха. — Заметив недовольство на лице Штраха, Збандут предупредительно вытянул руку. — Понимаю, понимаю, Эммануил Семенович. По табели о рангах полагалось бы, чтобы директора сопровождал директор. Прошу извинить. Только вчера я там был, и дышать смрадом еще сегодня…

Едва за Штрахом закрылась дверь, Збандут позвонил на аглофабрику.

— К вам поехал директор «Южгипромеза». Поводите его повсюду, пусть получит полное удовольствие. И времени не экономьте. — Вызвал санитарно-эпидемиологическую станцию. — Наталья Серафимовна, посылаю свою машину. Садитесь и дуйте на аглофабрику. Там Штрах, Можете еще устно добавить то, что в газете не прошло.

За долгие годы работы Эммануил Семенович Штрах привык к воплям заводчан, обоснованным и необоснованным, и хорошо усвоил: любят они сгущать краски, но еще больше склонны преднамеренно путать их. Белое частенько видится им черным и наоборот. Он был готов столкнуться с неприглядной картиной, но чтобы картина эта повергла его в ужас, никак не ожидал. В спекательном отделении стояла едкая черная мгла, внутренняя часть здания не просматривалась ни вдоль, ни поперек. Из тумана зыбко, как переводные картинки, как привидения, выплывали люди и так же таинственно погружались в него. Даже очертания мощных аглолент возникали нежданно-негаданно, и Штрах невольно шел осторожно, чтобы не налететь на что-нибудь.

Все же Наташе Рудаевой мгла не помешала отыскать Штраха и даже как следует разглядеть его. Штрах был жалок своей понуростью и смятением, проступавшим в глубоко посаженных глазах.

Сопровождавший Штраха начальник цеха, испытывая святую ненависть к проектировщикам и упиваясь мщением, водил его по самым неблагополучным участкам. Не постеснялся даже вывести на площадку, где заканчивались аглоленты. Хотя площадка находилась за пределами здания, под открытым небом, все же и тут нельзя было ни глаз открыть, ни рта. Плотной массой клубился над площадкой горячий дым, вырывавшийся сразу из шести труб. Очумевший от жара, тяжело раздувая ноздри и сплевывая то и дело, Штрах постоял здесь с минуту и кинулся в помещение. Там не так душно и пыль не так выедает глаза.

Закончив обход и не удостоив даже короткой беседой ни начальника цеха, ни санпромврача, Штрах не без труда отмыл под душем въевшуюся в кожу грязь и отбыл в заводоуправление.

— Никогда так много не врут, как перед женитьбой, во время войны и после охоты, — сказал он, остановившись в директорском кабинете под мощной струей вентилятора. Как ни отмывался он, веки все же остались подведенными, от этого глаза округлились и, казалось, заняли чуть ли не все лицо. — Когда меня сватали проектировать фабрику, — принялся расшифровывать Штрах свое замысловатое вступление, — обещали и штат увеличить, и фонд заработной платы поднять, и специалистов агломератчиков прислать, и сорок бочек арестантов. А сосватали — показали фигу с маком.

«Хорошее начало. Оправдывается, — отметил про себя Збандут. — Чувствует себя виноватым, авось возьмется за переделку проекта. Во всяком случае, до сих пор он вел себя весьма добропорядочно».

Однако Штрах обманул его ожидания — согласился лишь на усиление вентиляционных приспособлений.

— Эммануил Семенович, дорогой, мне нужен чистый воздух не только на фабрике, но и над фабрикой, и за ее пределами, — упрямо твердил Збандут. — Вдобавок ко всему наш город — курортный город, и мы с вами обязаны думать и о тех, кто приезжает к нам отдыхать и лечиться. Короче говоря, из труб должен идти очищенный дым, белый дым, а не тот, что засыпает окрестности рудной пылью. Для этого, как вы понимаете, потребуется еще одна ступень газоочистки.

Штраху незачем было втолковывать прописные истины, он и так все отлично понимал. Но вводить в проект новое очистное устройство — значило признать, что была допущена кардинальная ошибка, и тем самым санкционировать и затяжку строительства второй очереди фабрики, и дополнительные расходы. А вот этого ему никак не хотелось. Любые улучшения в существующей схеме он согласен был сделать, но технологическую схему изменять не соглашался.

— Разумеется, легче каяться, чем исправлять ошибки, — стеганул его Збандут. — А всего приятнее исправлять ошибки других. Конверторный цех вы не без удовольствия переделывали. Потому что не ваш. Типовой.

Штрах поднял густые колосья бровей, и из-под них на Збандута глянули мудрые, с синеватым отливом глаза. В них было все. И понимание того, к чему клонит Збандут, и правильная оценка соотношения сил, и просто упрямство.

— Беспредметный разговор, — сказал он наконец решительно. — Проект принят заводом, средства ассигнованы государством именно на этот проект, и брать деньги на его коренное изменение неоткуда.

Штрах предстал сейчас перед Збандутом совсем не таким самоотверженным борцом за технический прогресс, каким казался до сих пор. Он заглушил в себе благие порывы и поступал как типичный делец, который превыше всего ставит собственные интересы. Переделывать проект было ему невыгодно ни с какой стороны. Первая очередь фабрики, какая она ни есть, существует, и уступи он Збандуту, вторая будет выглядеть совсем по-другому. Одна коптит небо, над другой небо окажется чистым. Какой же напросится вывод? А вот какой: проектировщики на первой очереди аглофабрики не решили одну из серьезнейших задач. Только? Нет. Можно первую очередь переделать по образцу второй, улучшенной. Можно — и в то же время нельзя: никто не даст останавливать фабрику для коренной перестройки. Так и стоять этому памятнику технического недомыслия. Стало быть, и вторую очередь аглофабрики надо заканчивать по образу и подобию первой, внеся, разумеется, кой-какие усовершенствования, чтоб не так уж коптила.

— Дополнительной очистки делать не будем, — подвел итог своим мыслям Штрах, не ожидая, пока его снова прижмет Збандут.

— А мы без дополнительной строить не будем, — без всякой аффектации, как о само собой разумеющемся и давно решенном, сказал Збандут.

— То есть как?

— Остановлю строительство.

Штрах задержал на Збандуте свои всепонимающие глаза, но в них уже появился ледок.

— Я знаю, что вы человек действия. Но знайте и вы, что вам не пройдет такой номер. Это в первые месяцы работы директору прощают грехи — новичок. Сейчас с вас будут спрашивать со всей строгостью, предусмотренной для таких случаев законом.

— Что бы ни произошло впоследствии, но оружия я не сложу, — стоял на своем Збандут. — Схватка состоится, возможно даже кто-то из нас вылетит из седла. Но если мы с вами заключим союз и будем сражаться рядом, плечом к плечу, то скорее всего отделаемся легкими царапинами. Предлагаю объединить усилия. Пойдем в верха, скажем: хотим исправить ошибку в проектировании, допущенную обеими сторонами. Проектировщик не предусмотрел, заказчик просмотрел. Дело новое, строим первый раз. Пожурят, поругают, накажут на худой конец, зато проклинать нас с вами никто не будет. Вам, часом, не икается? Кто только нас не клянет! Хозяйки, которым негде вешать белье, пожилые люди, которые не могут открыть в душный день настежь окна, девушки, лишенные возможности присесть в светлом платье на скамью в парке. Целыми вечерами, бедняжки, вынуждены топтаться на своих высоченных каблуках. Попробовали бы вы, каково это.