Губы Штраха растянулись в хитроватой улыбке.

— Ловчите, дорогой мой, — сказал он, на этот раз просто и буднично. — Наши шансы на благополучный исход далеко неодинаковы. Ошибка моя, а не ваша. Когда завод принимал проект, вас и в помине не было. Так что вы тоже сейчас исправляете не свои грехи, чужие, а меня подставляете, как агнца на заклание.

— Пример неточный. Агнец — существо невинное, — решил отшутиться Збандут.

Его шутку Штрах не принял. Он великолепно понимал стратегию Збандута. Сначала выжмет из него изменение проекта второй очереди, затем — лиха беда начало — примется за первую. Дай только палец — потом он оторвет руку.

Но выкладывать свои соображения Штрах не собирался, решил попробовать обходной путь.

— У вас, Валентин Саввич, достаточно широкий кругозор, чтоб понять обстановку, — сказал он. — Стране не хватает агломерата для доменных печей — отстали тылы доменного производства. Вот почему вторую очередь вашей фабрики надо пускать как можно скорее. Ее мощность как-никак шесть миллионов тонн. Вы учитываете это?

— Хотите воспользоваться сложившимися обстоятельствами, чтобы не улучшать явно плохого проекта! — неожиданно озлился Збандут. — Вспомните позицию Рудаева, когда он возражал против копирования неудачного таганского цеха! Повторение ошибки — преступление. Тогда, насколько мне известно, эта позиция вам импонировала, поскольку вас не касалась. — Чтобы усмирить себя, Збандут стал катать в пальцах незажженную папиросу. — Я лично считаю: ошибся — исправь. А тем более — не повторяй.

— Третью степень газоочистки проектировать не будем, — сварливо повторил Штрах, не подобрав ничего толкового в свою защиту.

— Тогда проконсультируйте проект.

— Какой?

— Я предвидел, что вы упретесь, и поручил разработать другой вариант газоочистки. Можете ознакомиться. — Збандут разостлал на столе план общего вида модернизированной установки.

Штрах вынужден был признаться себе, что не все разглядел в Збандуте. Что он человек отважный, умеющий отстаивать свои позиции, было вне всякого сомнения. Но, оказывается, и в прозорливости ему нельзя отказать. Как в шахматы играет. Сделал один ход, другой, и вдруг — шах. Извольте ознакомиться с готовым проектом.

— Чей? — уже ревниво спросил Штрах.

— Проектного отдела завода.

Первое, что бросилось в глаза, — одна стометровая труба вместо шести низких, и Штрах оценил такое решение. Метод мокрой очистки дымовых газов, давно известный, испытанный и успешно применяемый, тоже не мог вызвать споров. А Штраху смерть как хотелось найти в проекте хоть какие-нибудь дефекты. Только не было сил — сказывалась усталость физическая и нервная, и отяжелевшая голова работала плохо. А взять проект с собой — это выглядело бы как начало капитуляции. Нет, надо зарезать заводской вариант тотчас, не сходя с места, как режут не колеблясь строгие экзаменаторы незадачливых учеников.

Но Збандут предвидел и такой ход. Не дав Штраху долго раздумывать, он предложил забрать проект в гостиницу. Посмотрит, когда отдохнет, и, если грубых ошибок не обнаружит, утвердит его — без визы генерального проектировщика любые проекты и сметы не являются для банка законными документами.

Что оставалось делать Штраху? Он бросил пачку чертежей в широченный портфель и, малообещающе кивнув на прощанье, отправился в гостиницу, намереваясь прежде всего отлежаться.

Только прийти в норму ему не удалось — слишком был взбудоражен. Прилег на диван — не лежалось. Взялся за газету — не читалось. Вышел на балкон.

Вдали виднелось море. Предвечернее солнце, разлив свое щедрое свечение, окрасило его в неистовый сине-багряный цвет, и Штраху до скрежета зубовного захотелось полежать на песке, поплавать. Но добраться до берега не так просто. Два квартала до автобуса, к тому же ехать еще немало, чтобы попасть на пляж. И все же проветрить мозги надо было. На аглофабрике он, как ни сдерживал себя, испытал нервную встряску. Тяжко видеть людей, задыхающихся от дыма по вине руководимого тобой института. Безусловно, у него есть оправдание. Такой фабрики еще никто не строил — самая крупная в Европе. И специалистов ему вовремя не дали. Но консультантов он мог пригласить? Мог. Что же помешало? Материальный расчет? Нет. Не собирался он экономить тысячи рублей, когда тратятся миллионы. Так почему не пригласил? Но если бы это была единственная его вина. Их накопилось немало. Теперь, правда, с каждым годом грехов у него все меньше, и каждый грех помельче: великое дело — опыт. Надо же было так просчитаться ему с этим проектом!

Захотелось вырваться из тернового венца цепких, колючих мыслей, обрести хоть на короткое время покой. Штрах надел ситцевую рубашку-апаш и, спустившись по лестнице, очутился на главной улице.

Прекрасная пора лето. Можно развеселить душу просто бесцельным шатанием по улице. Блестят человеческие глаза, сверкают витрины, вокруг гул, взрывы смеха — словом, жизнь бьет ключом. Штрах сразу почувствовал себя лучше. Шел, беззастенчиво рассматривая прохожих, особенно девушек. Он и раньше слышал, что Приморск славится хорошенькими девушками, — изрядно здесь понамешано разных кровей: греческая, армянская, болгарская, даже турецкая, — а сегодня воочию убедился, что слухи эти не преувеличены. Миловидные, теплоглазые, цветущие — кровь с молоком. Главная улица была запружена людьми, в основном молодежью, шумливой, суетливой, звонкоголосой. Промелькнет иногда степенная молчаливая пара, как океанский корабль среди катеров и яхт, — и снова безудержные раскаты смеха и веселый гам. Одеты все хорошо. Нарядно и разнообразно. Явно заметен западный налет, что, впрочем, естественно для портовых городов.

А вот степенная пара. Ба! Так это же Рудаев и Лагутина!

Штрах приосанился, подобрал живот и с преувеличенной живостью пошел им навстречу.

— Вот уж кого не ожидал сейчас увидеть!

Рудаев — сплошное радушие, Лагутина сдержанна, холодновата, и Штрах невольно подумал, что статья в газете появилась не без ее участия.

Его предположение окрепло, когда в завязавшемся разговоре Лагутина проявила осведомленность в проблемах газоочистки.

Никто не выпытывал у Штраха, каковы его дальнейшие намерения, но, почувствовав заинтересованность собеседников в этом вопросе и не желая вдаваться в подробные мотивировки, он сообщил, что порадовать, к сожалению, ничем не может.

— Вам действительно трудно найти безболезненный выход, — посочувствовала Лагутина. — Изменять проект — это накладно, а продолжать строительство второй очереди по образу и подобию первой никак нельзя.

Штрах кивнул, но не сказал ничего.

— Хотите вы того, Эммануил Семенович, или не хотите, а третью ступень газоочистки придется строить. — Рудаев загонял Штраха, как боксера на ринге, в угол.

Жизнь научила Штраха осторожности. Разговор вроде бы носил частный характер, но Рудаев — лицо вполне официальное, а Лагутина связана с прессой и тоже может использовать его как вздумается.

— Дорогой Эммануил Семенович, — снова заговорил Рудаев, на сей раз с подкупающей доверительностью, — у вас нет другого выхода, Збандут все равно добьется своего, вы же его знаете.

— Чистота воздушной сферы — это сейчас задача огромной важности, — вставила Лагутина.

— Збандут ведет себя как фарисей: в глазу ближнего замечает сучок, а в своем бревна не видит, — дипломатично вильнул Штрах.

— Видит и не жалеет средств на исследования, — вступился за директора Рудаев. — А с аглофабрикой он проявляет агрессивность потому, что лучше предупредить бедствие, чем потом избавляться от него. — И, словно предрешая капитуляцию Штраха, добавил: — Пришла пора, Эммануил Семенович, подумать еще над одной задачей: как быть с заложенными на аглофабрике фундаментами? Часть их так или иначе надо убрать — они помешают строительству мокрой газоочистки. Но как убрать? Долбить бетон по кусочкам немыслимо, взорвать нельзя — рядом действующие корпуса и шоссе.

— Дорассуждались! — рассмеялась Лагутина. — Взрывать нельзя и не взрывать тоже нельзя.

Стыдно было признаться Штраху, но этот случайный короткий разговор на улице привел его мысли в более стройную систему. Он понял, что от переустройства газоочистки деваться ему некуда и потому упрямиться больше незачем. А вот с фундаментами дело посложнее. Тут как в старой русской сказке: направо пойдешь, налево пойдешь… Впрочем, нужно ли ему ломать голову еще и над этим? Сами поставили задачу — пусть сами и решают.

Штрах вернулся в гостиницу. Хотелось прилечь и вздремнуть. Однако здесь его подстерегала засада. Час назад пришла Наташа Рудаева и обосновалась в вестибюле, чтобы, не дай бог, не пропустить свою жертву.

Пришлось пригласить ее в номер. Но вести бесплодный и изнуряющий разговор все о том же было невмоготу, и Штрах решил побыстрее избавиться от нее.

— Нельзя было потерпеть до завтра? — спросил он, глядя как-то снизу и в сторону. — Нарушать покой пожилого человека после нелегкого дня… Вы подумали о том, что мне надо отдохнуть? Таскали по всем углам и закоулкам, вымотали…

Наташа вдруг устыдилась своей напористости, на ее лице появилось беззащитное, даже кроткое выражение.

— Хорошо, я подожду, — сказала почти беззвучно и добавила, потупившись в плечо: — Вы не должны так сердиться на начальника аглофабрики. Он ничего не совершил предосудительного. Он даже не сказал рабочим, что вы — это вы, директор того самого института, который запроектировал… — От дальнейших слов Наташа воздержалась.

— Что, растерзали бы?

— Изругали бы. Рабочие это делают напрямик, без всяких околичностей.

Штрах на миг представил себя в окружении злых, замызганных агломератчиков, и почему-то ему стало очень неуютно.