ГЛАВА 15

Балет «Бахчисарайский фонтан», с которым полгода назад Вера Федоровна Сенина выезжала на Всесоюзный смотр самодеятельных театров в Москву, был настолько восторженно принят и зрителями, и жюри, что ему единодушно присудили первую премию. Такой триумф окрылил танцоров, и Вера Федоровна стала подумывать о новом этапе в деятельности их коллектива, о постановке балета следующей степени сложности.

Наиболее экспансивные из числа ее подопечных доказывали, что созрели для вершин классики, что теперь им по плечу даже «Лебединое озеро». Вера Федоровна всячески охлаждала таких, утверждая из педагогических соображений, что они не созрели даже для «Бахчисарайского фонтана», что, дав премию, им сделали поблажку как театру, рожденному при заводе, что они больше сияют отраженным светом, нежели своим мастерством.

После долгих раздумий, колебаний и обсуждений Вера Федоровна остановила свой выбор на «Ромео и Джульетте». В их коллективе наиболее слабым был кордебалет, но в этом спектакле роль кордебалета невелика. Вся ответственность, вся тяжесть ложится на плечи основных исполнителей, а за них Вера Федоровна была совершенно спокойна.

С ее решением в конце концов смирились. Одобрили его и Збандут, и председатель завкома Черемных, к которым обратились за средствами.

Вера Федоровна вообще не была лишена дипломатического таланта. Приняв решение и зная, что реализует его, она все-таки делала вид, что нуждается в совете начальства. Правда, со Збандутом ей нечего было играть в прятки — он с первых дней работы на заводе оказывал ей свое содействие, — а Черемных, считавший себя основным лицом в организации культурной жизни завода, страсть как любил, когда к нему обращались с такого рода просьбами. Прошла Вера Федоровна и все репертуарные инстанции. А вот дома налетела на яростное сопротивление.

Первым восстал Женя. Доводы его были нелепы — не вытянут танцоры, не удастся сделать хорошие декорации, спектакль не будет кассовым, и Вера Федоровна пришла в недоумение. С каких это пор перестал верить Женя ее ученикам, почему засомневался в ее возможностях и вообще почему так воспротивился ее замыслу? Да, Женя сызмала привык быть независимым в поступках и суждениях, несмотря на внешнюю мягкость и кажущуюся бесхарактерность, упорен, если не сказать упрям, но до сих пор он никогда не навязывал ей своего мнения и уж во всяком случае в ее театральные дела не вмешивался. А тут ни с того ни с сего такая непримиримость. Его точкой зрения в этом вопросе можно было бы спокойно пренебречь, но произошло невероятное. Игорь Модестович, державший все время сторону жены, вдруг изменил курс и стал доказывать противоположное тому, что утверждал еще вчера, по существу заняв позицию сына. Вера Федоровна взбеленилась. Дав себе волю, наговорила мужу ворох обидных слов, даже обвинила его в беспринципности и двурушничестве. Игорь Модестович грубостью не ответил, но сказал самое ужасное, что могла она от него услышать: «На этот спектакль ищи другого дирижера, меня можешь считать во временной отлучке».

Активные боевые действия на том прекратились, началась позиционная война — обе враждующие стороны засели в окопах, приняв выжидательную тактику.

Не так легко творческому человеку отказаться от выношенных планов. Вера Федоровна давно уже в мыслях своих готовилась к этой постановке, видела ее в своем воображении, решила по-своему ряд сцен, провела предварительную работу с ведущими исполнителями — Зоей Агейчик и Виктором Хорунжим, поставив перед ними задачи и сверхзадачи, обязала перечитать «Бедную Лизу», «Вешние воды», «Повесть о первой любви», всячески настраивала их на лирический лад, что особенно нужно было Хорунжему, по натуре своей человеку весьма прозаическому. Уникальный альбом театральных одеяний, подаренный Збандутом после того, как он побывал на «Баядерке», помог Вере Федоровне подобрать костюмы, художник уже набросал эскизы декораций, эффектных и недорогих. Последнее обстоятельство было особенно важным — средства на постановку, хотя Збандут распорядился выдать некоторую толику из директорского фонда, все же были довольно ограниченными. Короче говоря, всеми помыслами своими, всеми чувствами Вера Федоровна ушла в новый спектакль. И тут катастрофа, затор с самой неожиданной стороны — в своей семье.

Долго размышлять над мотивами поведения сына Вере Федоровне не пришлось — конечно же ревнует Зою к Хорунжему, но как случилось, что взбунтовался муж? Из солидарности с Женей? Из сострадания к нему?

От прямых вопросов ее удерживала какая-то непонятная стеснительность. Она не любила выжимать, привыкла, что и муж, и сын всегда были с ней предельно откровенны. Решила немного подождать, будучи уверена, что мужчины в конце концов придут к ней с повинной, раскроются сами.

Ревность к Хорунжему проснулась у Жени еще с того времени, когда Вера Федоровна поставила «Баядерку». Танцуя Никию, Зоя так входила в роль, так влюбленно смотрела на Виктора — Солора, будто на самом деле была ослеплена им. Уже тогда у Жени родилось опасение, что вот так, изображая любовь на сцене, можно в конце концов пробудить в себе совершенно реальное чувство.

Оттого каждое касание их тел, даже скользящее, причиняло ему почти физическую боль. Женю вполне устраивал «Бахчисарайский фонтан». В этом балете тела танцоров не сплетаются во взаимном порыве, страстное вожделение одного разбивается об отвращение другой. Не желая принадлежать нелюбимому, Мария отвергает домогательства хана Гирея, отвергает даже ценой собственной жизни. А Шекспир дает необъятную возможность продемонстрировать обоюдное влечение, зарождающуюся любовь, воспламенившуюся страсть.

Но, воюя против «Ромео и Джульетты», Женя опасался, как бы не попасть из огня да в полымя. У него не было никакой гарантии, что мать не ухватится за что-нибудь аналогичное, от чего легче не станет, — ну, допустим, за «Легенду о любви». Там целомудреннейшее адажио в первой части перекрывается таким любовным экстазом, таким бурным всплеском эротических желаний во второй, что пожалеешь и о Шекспире.

Только Вера Федоровна не собиралась отказываться от своих планов. Ей хотелось преподнести молодежи именно шекспировскую песнь чистой любви, той любви, которая способна на смертельный риск, на самопожертвование. А вот противодействие ее замыслу со стороны самых близких людей, их загадочный блок не только удручали ее, но и повергли в смятение. Когда ей ставили рогатки клубные деятели, предпочитавшие русский перепляс или молдовеняску классическому адажио из «Лебединого озера», это ее злило, но не удивляло — таков был их уровень в ту пору, когда она взялась создавать балетную группу. А сейчас она растерялась, как человек, провалившийся на исхоженном месте в неизвестно откуда взявшуюся хорошо замаскированную яму.

Еще неделя была потеряна на поиски выхода из тупика. В конце концов Вера Федоровна нашла себе помощника — жил в городе глуховатый дирижер-чех, давно вышедший на пенсию. Этот истосковавшийся по делу человек охотно согласился «встряхнуться», даже не осведомившись, будут ли ему платить за труд. Когда работа закипела и Игорь Модестович понял, что забастовка, по сути, сорвалась, он тут же капитулировал, признавшись в том, в чем и подозревала его жена.

Вера Федоровна отреагировала на его повинную вспышкой возмущения.

— Тоже мне домашний репертком! Мало официальных. И как ты мог пойти у него на поводу! Спектакль посмотрят тысячи зрителей, ради этого можно пренебречь псевдодраматическими переживаниями одного человека, даже собственного сына. Кстати, пусть напереживается, пока не женился. Может, одумается. Ничего хорошего из этого союза не получится. Это я говорила и буду говорить. А участятся гастроли, выездные спектакли — что тогда? А постоянный соблазн ухода на профессиональную сцену? Замучает и себя, и ее, и замучаются оба. И самое страшное в том, что они понимают, в какую липучку могут попасть.

— Понимают, — согласился Игорь Модестович, — однако это их не образумливает.

— Как сказать. Насколько мне известно, Зоя никаких обязательств Женьке не дает. Где-то подспудно ее гложет мысль, что он свяжет ей руки. Поговорил бы ты с ним, Игорь, по-мужски. Это, кстати, не тот вопрос, и у него не тот возраст, когда мать может иметь какое-то влияние.

— Нет, Верочка, эта операция не по мне и, если хочешь, даже духу моему противна, — проговорил Игорь Модестович с решительной интонацией в голосе. — Попробовали бы отговорить меня, когда я заболел тобой.

— Значит, прикажешь пустить на самотек? Пусть идет как идет? Непротивление, невмешательство? А потом любоваться, как будут развертываться события, и истязать себя за проявленную инертность?

— Тебе я запретить ничего не могу, поступай как знаешь, а я предпринимать ничего не стану, — все так же категорически ответил Игорь Модестович. — Пойми, деточка, они гораздо взрослее и самостоятельнее, чем были мы в их годы и даже чем нам кажется теперь.

То, на что не решился Игорь Модестович, сделала Вера Федоровна.

Начался у нее с Женей разговор на этот раз не вокруг да около, как раньше, а напрямую — о несовместимости профессий. По телевизору как раз передавали документальный очерк о геологах, и Женя сказал, что не представляет себе, как эти люди могут расставаться с семьей на длительный срок.

— А как ты представляешь свою участь? — Вера Федоровна тотчас ухватилась за нить, которую можно было смотать в клубок.

— Ну, это несравнимые вещи, — безмятежно отозвался Женя. — Там долгие месяцы, а тут подумаешь — неделя-две…

— В воображении, Женя, все кажется проще, чем в реальной жизни, — заметила Вера Федоровна. — Сколько людей в помыслах своих бывают готовы на жертвы, а потом, когда приходит время их принести, пасуют. Или раскаиваются, пойдя на них. Об этом надо серьезно подумать, сыночка. Вы, молодежь, действуете подчас очертя голову.