— Папиросу, — потребовал он у шофера и сразу взял из пачки три штуки. Закурил и лишь тогда поднял трубку давно трезвонившего телефона. — Да, я, Андрей Леонидович. Все, кто был в смене, живы, и об этом надо дать знать как можно быстрее. Поднимите с постели заведующего радиоузлом, пусть объявит по городской сети, включая уличные репродукторы… Но-но-но, не городите чушь! Какой там сон! Никто сейчас не спит. У плохой вести быстрые крылья, тем более что у многих близкие на заводе.

— Надо сообщить в Москву, — подсказал Шевляков.

— Эту миссию я поручаю вам. Попросите диспетчера, чтоб вызвал Суровцева, и лично доложите.

«Позор! Какой позор! — распекал себя Збандут, вышагивая вдоль щитов с бесчисленными приборами. — Только стали как следует на ноги, втянулись в ритмичную работу, надежно вышли на прибыль — и на тебе. Теперь выискивай огнеупоры, выбивай трубокладов и жди, жди, когда по кирпичику выложат эту громадину…»

Перспектива разговора с заместителем министра страшила Шевлякова. Доложить все как есть хватит ли духу, а играть в жмурки рискованно — обычно Суровцев вел расспрос так, словно сидел не за тысячу километров, а рядом и видел все насквозь.

Шевляков не спешил выполнить указание, и Збандут сам поторопил события. Позвонил диспетчеру, попросил вызвать Суровцева на дому и соединить с начальником доменного.

Недобро покосившись на директора, Шевляков вдруг сорвался с места и с самым непринужденным видом засеменил к выходу.

— Куда? — грозно окликнул его Збандут.

— Проверю, надежно ли перекрыли газопроводы.

— А Суровцев?

— Вернусь к тому времени.

— Не вернетесь. Его вызывают по прямому. Кстати, вы восстановили автоматику на шиберах?

Этого вопроса Шевляков давно ожидал и боялся его больше всего. Выполни он распоряжение директора, газовщик не запутался бы и аварии могло не быть.

— Да вот собирался… — не особенно внятно пробормотал он, проклиная себя в эту минуту.

— Стало быть, не торопились?

— Пожалуй…

— Крутите? Что это за отрывочные слова — «собирался», «пожалуй»! Вас спрашивает директор и извольте отвечать не виляя. Приступили хотя бы?

Пауза. Длительная. Не особенно приличная. «Признаться, что еще не приступили к восстановлению, — прикидывал Шевляков, — значит, навлечь на себя гнев сейчас, когда и без того нервы у Збандута взвинчены до предела. Соврать, что приступили, — только отсрочить грозу. Завтра она разразится еще сильнее. Збандут все равно выяснит правду и выдаст потом по совокупности — и за аварию, и за вранье».

Шевляков набрал полную грудную клетку воздуха, готовясь к обстоятельному объяснению, но выдохнул только:

— Не приступали…

Лицо Збандута напряглось от сдерживаемого гнева, побурела, налилась кровью шея. Он взял со стола последнюю оставшуюся папиросу, не сводя глаз с Шевлякова, закурил.

Шевляков был уверен, что Збандут выгонит его сейчас так же, как он сам только что выгнал газовщика. Укажет на дверь — и ничего не поделаешь, выйдешь в ночь аки благ, аки наг. Ему придется куда хуже, чем Калинкину. Рабочий всегда найдет себе что-нибудь равноценное не в том, так в другом месте, а вот кто инженеру после такой аварии доверит цех?

Нет, не рассвирепел Збандут. Даже смягчился.

— Ладно, — сказал он, круто взяв негрубый, почти отеческий тон. — Посидите здесь, я сам проверю герметичность системы.

Проходя мимо фурм, Збандут не удержался, чтобы не заглянуть в стеклышко. Обычно по раскаленным чуть не добела, мечущимся в пламени частицам можно судить о том, как идет доменная печь. А сейчас шихтовой материал недвижимо залег у фурм и едва-едва светился.

Багровый цвет затухания — все равно что смертельная бледность на лице человека. Он появляется как предвестник печального исхода, когда металлургическая печь по воле людей или по воле случая замирает или умирает.

Человеческий мозг имеет спасительную особенность в минуту величайшего напряжения извлекать из своих глубин события далекие, приглушенные временем. Вот и Збандуту вспомнились события неизмеримо более трагичные, чем сейчас. Роковой сорок первый, 10 октября. Враг подходил к воротам Донбасса, домны Енакиевского завода остановили. Так же залег материал на фурмах, так же стал багроветь, затухая. Тогда этот багровый цвет был признаком величайшего бедствия — никто не знал, сколь долго продлится власть черной смерти. Агония умирания печей происходила на его глазах — в ту пору он работал горновым.

Отошел от фурмы с более легким сердцем. Все пройдет, все в конце концов наладится. Но каково ему сейчас ходить по заводу? В мартеновском цехе из-за нехватки чугуна будут простаивать печи, в прокатных цехах — станы, которым и без того не хватает металла. Кто бы ни был виновником аварии, укорять и словами, и взглядами будут его, Збандута. В любом случае директор обязан обеспечить нормальную работу. На то он и директор.

Сплевывая хрустящую на зубах пыль, Збандут стал спускаться по лестнице, чтобы посмотреть на упавшую трубу, и лоб в лоб столкнулся с Рудаевым.

— Вот так, Борис Серафимович. Человек предполагает, а бог располагает… Трубу видели?

— Угу. Хорошо хоть упала хорошо. Могло быть хуже. Если бы на печь или на каупера…

Почему-то до сих пор Збандут не подумал о том, что такое могло случиться, и оцепенел, мысленно увидев возможную картину разрушения.

— Вы представляете, сколько времени займет строительство новой трубы? — горестно произнес он. — Добывать фасонный кирпич, выискивать трубокладов…

— Не нужен нам сейчас ни кирпич, ни трубоклады. Поставим временную железную.

Лицо Збандута озарилось радостью. А на самом деле — на кой дьявол нужна ему кирпичная бандура, когда на первое время вполне можно обойтись обычной железной трубой, выложенной огнеупором. И ни у кого ничего клянчить не придется, все можно сделать своими силами. Разве что листы для кожуха согнут на машзаводе. Но это рядом, не за тридевять земель. Надо только суметь быстро развернуться. Шесть-семь дней — не больше.

— А вы находчивый человек! — похвалил Збандут.

На возвращение директора Шевляков не среагировал. Он сидел как оглушенный, глядя в угол тусклым взглядом выпуклых глаз. И на его лице появилось что-то такое, в чем можно было уловить отчетливые признаки старости.

— Поговорили? — не без злорадства осведомился Збандут.

— Поговорили.

— Что Суровцев?

— Да так… выслушал… нормально. Нравоучениями донимать не стал, сказал, правда, одну фразочку…

— Какую? — поторопил его Збандут.

— А, что все это сейчас…

— Ну знаете! Я вам не мальчик, Георгий Маркелович, чтобы играть втемную!

— Сказал, что когда оставляли в войну Донбасс и выводили из строя заводы, чтобы гитлеровцы не смогли воспользоваться ими, то и тогда пощадили трубы, благодаря чему потом выиграли уйму времени на восстановлении.

— И никаких указаний?

— Нет. Передал только, что ждет вашего звонка в девять ноль-ноль в министерстве.

— Как думаете поступить с газовщиком?

— Сядем вместе на скамью подсудимых.

Збандут мельком взглянул на Шевлякова — от чистого сердца его слова или с расчетом на то, что повинную голову меч не сечет? Но Шевляков, как шторки, опустил отяжелевшие веки, и Збандут так и не разобрался, что таилось за ними.

— Это старо — других сажать и самому садиться, — процедил он.

На столе зашипел репродуктор, послышался сдавленный кашель, потом чей-то плохо поставленный, с хрипотцой голос произнес:

— Товарищи, знайте: во время аварии на заводе никто не пострадал! За тех, кто работает в ночную смену, не беспокойтесь. Все вернутся домой целехонькими.

— Это Кравец, заврадиоузлом, — сказал Шевляков, не поняв усмешки, скользнувшей по губам Збандута.

— Молодец. Без преамбулы. Когда душа цепенеет от тревоги, каждое лишнее слово стоит крови.

Кравец повторил сообщение еще раз, успокоительно добавив:

— Все выбитые стекла будут вставлены за счет и из запасов завода.

Збандут погрозил пальцем в сторону репродуктора.

— Милый, это уже самодеятельность! — Улыбнулся не без одобрения. — Хитер! Самодеятельность с подтекстом, адресованным директору. Теперь хочешь не хочешь — раскошеливайся.

— Наверное, у самого стекла повылетали, — ядовито заметил молчавший до сих пор горновой.

Осмотрев один за другим все приборы, чтобы установить, на каком участке газопроводящей системы можно скорее всего ожидать неприятности, Збандут подошел к Шевлякову.

— Не раскисать! Еще раз проверьте всю систему. Не мне вам объяснять, что остановленная доменная печь куда опаснее работающей. Может так угостить, что и костей не собрать. Возьмите с собой двух человек понадежнее — нервы-то у вас сдали.

Збандут уже знал, что нужно предпринять, и, когда Шевляков удалился, стал размышлять о том, как бы поскорее поставить эту окаянную трубу. Делать ее, конечно, нужно сварной. Секции варить на земле, поднимать башенным краном. Кран на заводе есть. Но секции должны быть идеальной круглой формы и абсолютно одинакового размера. При кустарном изготовлении этого не добиться, а подгонять и исправлять их на все увеличивающейся высоте невозможно.

— Где народ? — спросил он Авилова больше для того, чтобы пригасить вновь охватившее его чувство отчаяния.

— Убирают литейный двор. Да и вам не хотят попадаться на глаза.

— А они при чем?

— Как при чем? Наша смена наворочала. Калинкин-то из нашей бригады. Тут, как говорится, все за одного…

А мысли Збандута продолжали вертеться вокруг трубы. Перебрал несколько вариантов возможного монтажа. Нет, не сделать самим быстро и хорошо. Он, во всяком случае, не видит такой возможности. И посоветоваться не с кем. Нечего сказать, помощнички… По домам сидят, сукины дети, когда на заводе такое, ждут вызова, машину, хотя почти все живут поблизости.

И тут как раз вошли они, те самые помощнички, которых поминал лихом. Мрачный в своей озабоченности, с ошалевшими глазами главный механик завода Окульшин, высокий, напружиненный, всегда помнящий о своей внешности начальник технического отдела Золотарев («Ишь бесстрастный англичанин. Даже среди ночи не забыл надеть галстук»), заместитель директора по капитальному строительству Бажутин, Рудаев и, против всякого ожидания, совершенно не обязательный здесь бывший директор завода Троилин.