ГЛАВА 5

Збандут появился в рабочей комнате Лагутиной искрящийся радостью. Сел в полукресло, отвоеванное ею у завхоза для посетителей, оглядел неказистую обстановку и попросил разрешения закурить. Курил он редко, его почти не видели за этим занятием, но получалось у него залихватски, и Лагутина с интересом следила, как раскуривает он сигарету, как затягивается, как энергично, упругой длинной струей, выталкивает дым.

— Все-таки хороша жизнь, ей-богу! — сказал со вздохом облегчения. — Хороша даже в эту удушливую жару. Тридцать семь. Асфальт плавится.

— А вы разве сомневались?

Он посмотрел на Лагутину с печальной снисходительностью.

— Сегодня, когда пустили домну, уже не сомневаюсь.

— Быстро оправляетесь от потрясений.

— Угу. Я — как ванька-встанька. — Повилял ладонью. Туда-сюда, вправо, влево.

Он осунулся за последние дни. Запали щеки, выделились скулы, острее стал подбородок, но это ему шло — лицо сделалось тоньше и моложе. И глаза смотрели не по-всегдашнему. Какая-то невысказанная просьба таилась в них и беспокоила Лагутину. Зашел неспроста.

Она не ошиблась.

— Дина Платоновна, — с оттенком робости заговорил Збандут, — у меня такое состояние, будто на свет народился. Но чтобы ощутить это полнее, безумно хочется посидеть где-нибудь в тени и отдышаться. Расщедритесь, уделите моей персоне пару часов. Ну не все же мне делить досуг с Анатолием Назарьевичем. Впрочем, он человек славный и не только классный шофер, но и мастер на все руки. Такую уху соорудить может…

— Но для ухи нужна рыбка…

— Рыбку поймаем.

Лагутина заколебалась. Соблазн побыть в обществе Збандута вне казенных стен был велик, но как ускользнуть незамеченными среди бела дня? А давать повод для разного рода слушков… Это и ему ни к чему, а уж ей тем более. Дойдут разговорчики до Бориса, придется выкручиваться. Это как раз тот случай, когда правдивое объяснение будет выглядеть неправдоподобно. А если учесть, что она и так больше, чем полагалось бы, говорит ему о Збандуте, то оправдаться ей будет просто-таки трудно.

— Я вас подхвачу на улице у аптеки, — заметив ее колебание и понимая, чем оно вызвано, сказал Збандут. — А увидит кто-нибудь — тоже ничего страшного — заводчане знают мою привычку подсаживать в машину попутчиков.

Лагутина улыбнулась совпадению их мыслей.

— Ну-ну, смелее! — поторопил Збандут.

Далеко в море, постепенно суживаясь, уходит песчаная коса. У основания своего, прилегающего к скале, она застроена веселыми цветными домиками пионерских лагерей и туристских баз. Какие-то хитроумные деятели умудрились доставить сюда два железнодорожных вагона, и они вводят в заблуждение пассажиров прогулочных пароходов — те об заклад готовы биться, что на косе проложена железнодорожная колея. А дальше — необжитой пустырь, по которому свободно гуляют ветры, и только деревья, непонятно как выросшие на голом песке, оживляют однообразно скучный пейзаж.

В тени большого ветвистого дерева и расположились беглецы. Они уже вдоволь накупались, уже наловили бреднем рыбы, неказистой, но вполне пригодной для ухи, и предались заслуженному отдыху, вытянувшись на коврике.

Анатолий Назарьевич положил под голову надутую воздухом резиновую камеру и блаженно дремлет в сторонке у костра — человек он понятливый и тактичный.

— Не-ет, все-таки благодатный характер у русского человека, — говорит Збандут, покусывая зубами травинку. — Чуть лучше, а ему уже совсем хорошо. Проглянет после ненастной ночи лучик зари — и он уже готов принять его за солнце. Я тоже не исключение. — Во взгляде его появились знакомые ласковость и мягкость, столь удивительные в этом большом, решительном, уверенном в себе человеке.

— И даже тучку не замечаете на горизонте? — Для большего контакта Лагутина сняла темные очки.

— Эх, Дина Платоновна! Не одну! Целый караван! Да только сейчас не хочу ни думать о них, ни говорить.

Лагутина впервые видит лицо Збандута так близко. А глаза у него, оказывается, с каемочкой. Это красиво — карие с черным окружьем. Умные, пытливые, упрямые глаза. Но в себя так просто не пускают. Заглянешь — и словно наткнешься на острие. Темное пятнышко на скуле, которого до сих пор не замечала.

Искусав травинку, Збандут сорвал другую. Зубы у него крепкие, белые, плотно пригнанные. Они приятно высветляют улыбку и даже жаль, что он так редко улыбается.

— Мне хочется перекинуться вперед. — В интонации Збандута появилась живость. — Представим себе, что я уже закончил конверторный цех, построил новую домну, вы опубликовали книгу…

— О, нет, книги делаются дольше, чем домны. Будет лежать в издательстве, потом в типографии. Авторов всегда торопят, а потом рукописи годами маринуют.

— Так или иначе книга появится, и вы засядете за новую. Что это будет? Повесть? Роман?

— Разве может сказать человек, который только учится плавать, что когда-нибудь переплывет Ла-Манш? Это станет яснее, когда будет написана последняя страница истории завода, — Лагутина говорила без энтузиазма и выглядела смущенной — ей не хотелось касаться этой темы.

— Напрасно вы так скептически… Плох тот солдат, который не носит в своем ранце маршальский жезл.

— Еще плоше тот, который только и знает, что думает о жезле. Вы разве прицеливались на директорское кресло, когда надели спецовку горнового?

— Нет, разумеется. А вот жезл носил — мечтал о научной деятельности. Но судьба-злодейка распорядилась по-своему.

— Жалеете?

— Иногда. В минуты депрессии или когда захлестывают досадные обыденные дела.

— Из обыденных будничных дел складывается жизнь.

— Только будни бывают разные. И такие трудные, как у нас.

— Все же вы лично имеете возможность устраняться от заводской повседневщины. А каково вашим инженерам? Их настолько затягивают текучка, расшивка узких мест, всевозможные неувязки, что для удовлетворения элементарных духовных запросов не остается ни сил, ни времени. В этом смысле рабочие в более выгодном положении. Восемь часов на заводе, затем два выходных дня после четырех отработанных. Не удивительно, что рабочие по духовной культуре подчас превосходят своих руководителей.

— Вы не точны, Дина Платоновна. При мне старший комсостав стал пользоваться выходными. Правда, только раз в неделю.

— Раз в неделю… Ну скажите, много ли может успеть человек за один день?

— Много. Он может не отставать от времени. А вот наверстывать упущенное… Тут уж… — Збандут помолчал и заговорил в экстазе: — Все-таки, как ни говорите, духовность, духовная культура, Дина Платоновна, формируется не в выходные дни и не в том возрасте, который вы имеете в виду, а гораздо раньше. Она слагается годами, и ее первооснову надежнее всего закладывает семья. Чем многограннее интересы семьи, тем богаче эта первооснова, тем шире вкусы, запросы, потребности. Я понимаю, что вам импонируют собеседники, которые могут услаждать слух выдержками из Публия Овидия Назона, читать наизусть стихи Байрона и Шелли и поддерживать утонченно-глубокомысленные разговоры. Таких в нашей среде, увы, единицы. К сожалению, человеческие способности не беспредельны и гармонических личностей не так уж много. Кстати, для завода гораздо бо́льшую ценность представляет руководитель, безоглядно поглощенный своим делом, одним делом и знающий его в совершенстве, нежели поклонник муз и философии, видящий в основной своей деятельности только средство заработка.

— И это говорите вы, человек таких обширных познаний и самых разносторонних интересов! — вспыхнула Дина Платоновна.

— А почему бы и нет? — сохраняя полнейшую невозмутимость, отозвался Збандут. — Если инженеры и рабочие подобраны с умом — это уже половина успеха. К сожалению, у нас нет возможности подбирать. Особенно рабочих. Не из кого выбирать. Их состав формируется сам.

— Вы так договоритесь до пользы безработицы. Именно при безработице можно выбирать.

— Старый Форд считал, что очередь безработных у ворот завода — лучший стимул для повышения производительности труда. Страх быть выставленным на улицу…

Збандут не сходил с серьезного тона, но смешинка, появившаяся в глазах, выдавала его — провоцирует на спор. И Лагутина предпочла принять сказанное за чистую монету.

— Чувствую, вы разделяете его точку зрения, — сказала она с хорошо сделанной убежденностью и подосадовала на себя, устыдившись проступившей детскости, — к чему так?

— Женский темперамент, Дина Платоновна, даже самым умным представительницам прекрасного пола мешает быть логичными, — урезонивающе произнес Збандут, в который раз пристально взглянув на Лагутину и вдруг увидев то, чего еще не видел, — тревожный разлет бровей, не по возрасту свежие губы. — Вы мне приписываете взгляды, которых у меня нет, и яростно на них нападаете.

— А вы не машите красным плащом тореодора.

— Все же я могу согласиться с вами, Дина Платоновна. — Кротость, появившаяся в голосе Збандута, вполне соответствовала его словам. — У заводских инженеров с ненормированным рабочим днем да еще на таком беспокойном производстве, как металлургическое, положение тяжкое. Это, я бы сказал, жертвенная прослойка. Жизнь требует от нас выжимать максимум возможного из агрегатов, зачастую больше того, на что они рассчитаны, а это поглощает уйму и времени, и энергии, и, главное, нервных клеток, которые, как вы знаете, не восстанавливаются. Отсюда и парадоксальная ситуация: руководители отстают в своем развитии от сменного персонала. Кстати, изрядно помогают им отставать и изъяны в техническом снабжении. В нашей жизни так много еще неустроенного. Сколько приходится изворачиваться, чтобы заткнуть образующиеся прорехи…

— Приходится, — подтвердила Лагутина. — Вот мы с вами и уперлись в тупик, из которого, пожалуй, есть один-единственный выход: надо прежде всего улучшать работу аппарата министерства и органов планирования.