— А любопытно, что припишет мне министерство? Трубы, фундаменты… — вернулся вдруг Збандут к мысли, которая не переставала его точить.

— Оценят находчивость и инициативность, назначат главным доменщиком страны.

— Там не очень любят строптивых. В аппарате предпочитают людей другого склада: выслушай, сделай, доложи.

— Когда вы принимали свое отчаянное решение… ну с аглофабрикой… — с живостью сказала Лагутина, — я сидела тогда и думала: что толкает вас на такой риск, что вами движет? Бескомпромиссное отношение к своему долгу или честолюбивое желание иметь лучшую аглофабрику в стране?

Збандут молчал, перегораживал прутиком дорогу крупному рыжему муравью, который упорно пробивался к подстилке через все преграды. Даже отброшенный в сторону, он, несколько мгновений отсидевшись в шоке, снова торопливо устремился вперед.

— А всегда ли нужно отыскивать дурные мотивы в полезных поступках? — спросил он. — Главное в том, чтобы личные интересы сочетались с общественными. Вот когда они расходится…

— Дело не в дурных мотивах. Дело в истинных. Если разберешься в них, легче разобраться в человеке, который совершает действо, составить формулу.

— Формула, какой бы емкой она ни была, не может вместить всего человека.

— Ну почему? Все люди вмещаются в формулы. Только одни — в простые, другие — в сложные.

— А формула для Рудаева существует?

Губы Лагутиной разбежались в улыбке.

— Конечно.

— Рыцарь без страха и упрека?

— Боец с открытым забралом.

— А что, это очень точно. Но учтите, тут немаловажным фактором является молодость. Приходит такое время, когда у самых отважных отвага умирает.

— У него не умрет.

— О-о! А Гребенщиков?

— При всей кажущейся загадочности он довольно прозрачен. И формула его несложна: все ради утверждения своего «я».

— Из таких людей получаются неплохие деятели.

— Получаются. Но если эгоцентризм лежит в основе деятельности…

Збандут вдруг по-мальчишески взъерошил себе волосы.

— Знаете, вы меня заинтриговали. Скажите, не выпала ли мне честь быть втиснутым в формулу? — Лицо его выразило живейший интерес.

Отчаянный муравей пробрался-таки на подстилку, и в знак уважения к упорству крохотного существа Збандут оставил его в покое. Только насекомое оказалось неблагодарным. Быстро добралось до колена Лагутиной, и тут Збандут наказал его — припечатал ладонью.

— Боюсь, что я не объективна к вам, — не сразу ответила Лагутина. — Многие ваши черты со знаком плюс мне настолько импонируют, что заслоняют собой остальные…

— …которые не импонируют, — подхватил Збандут. — Жаль, жаль, я хотел бы выглядеть в ваших глазах безупречным. Дина Платоновна, вы и себя подвергаете такому же беспощадному анализу? — Збандут взял в свои руки красивую, ухоженную руку Лагутиной, стал гладить ее..

— Нет. Я слишком недовольна собой, чтобы ковыряться в себе, разбирать на составные части. Еще не соберу потом… Но вы уклонились от моего вопроса: что вами движет?

— Дина Платоновна, я удрал сюда в надежде своих непосредственных дел не касаться. Притом… я тоже не склонен к самоанализу.

— И все же?

— Вот вы сказали — пригласят в аппарат, — сманеврировал Збандут. — Думаете, не приглашали? Тянули. Еле-еле отвертелся. Не прельщает меня возня с бумажками.

— А возможность вести свою техническую политику в масштабе всей металлургии?

— Я предпочитаю непосредственную передачу импульса. С расстоянием коэффициент полезного действия резко уменьшается. Здесь я приказал сделать — и сразу сделали. А оттуда… Трудно нажимать оттуда. Самостоятельность у нас чересчур в моду вошла. Мы ведь люди крайностей. То никакой, то понесло…

— Разве это плохо?

— Не всем она показана. Только умным.

— Дураки, как правило, робки.

— К сожалению, это не аксиома. Кроме того, да будет вам известно, ни один дурак не считает себя дураком. А самостоятельный дурак… нет ничего опаснее.

Море совсем притихло и только у самого берега плескалось робкими накатами, не давая забывать о себе.

На косе все еще буйствовало солнце, а под крутым берегом вдали надежно залегли тени и медленно наползали на водную гладь. Отсюда не видно ни города, ни завода, ни даже дымов над ним. Ни дать ни взять первозданная глушь, оторванная от всего сущего. И дымок от костра, который развел Анатолий Назарьевич, только усиливал это ощущение.

— Так что же вами движет? — с обостренным интересом продолжала допытываться Лагутина.

— От вас отбиться труднее, чем от муравьев. — Збандут собрал горсть насекомых, отбросил их вместе с песком в сторону. — Что движет? Глаза рабочих.

Лагутина сомкнула веки — должно быть, от яркого солнца, но очки не надела, продолжала держать в руках.

— Не понимаю.

— Ну вот, разжуй и в рот положи, — добродушно проворчал Збандут. — Ладно, жую. Наши рабочие — люди выдержанные. Своего отношения к тебе словами не выкажут, зато взглядом выразят все. Пришел на аглофабрику. Какие у людей глаза? Вымученные, злые. Пусть эта злость не ко мне относится — не я утверждал проект, не я строил. Но меня ранит их взгляд. Вот почему я делаю все, чтобы не видеть таких глаз на второй очереди аглофабрики.

— И давно для вас чужие глаза стали открытой книгой?

— У меня это с детства. Отец многословием не отличался, но посмотрит — и взглядом скажет все. И выбранит, и похвалит. Любопытный был человек. Талантливый механик-самоучка. Сбежал из Питера, спасаясь от ареста за связь с революционным кружком, мыкал горе по России, пока не приютил его помещик из либеральных — принял на маслобойный завод. И на свою беду. Влюбилась в него дочь помещика, да так, что пришлось выдавать замуж.

— Ваша мать?

— Угу. Вот на том заводе я пропадал с утра до ночи, познавая азы жизни. Интересно было и вкусно.

— Выходит, вы гибрид механика-самоучки…

— …и недоучившейся музыкантши. Так вот о заводе. А может, вам все это неинтересно?

— Что вы, очень интересно.

— Когда в девятнадцатом году помещик уехал на юг, чтобы перемахнуть за границу, отец, как наиболее авторитетный человек, собрал рабочих, в основном стариков, — как быть? И получил наказ: бери бразды правления в свои руки, пускай завод. Первое масло, посланное в Москву, было с его завода. Благодарность от Совнаркома до сих пор храню как реликвию. Потом и мельницу пустили. Нам с матерью от этого легче не стало. Других снабжает, а у самих отруби да жмых. Пока кровавые поносы не начались. И то мука да масло в доме завелись, когда сами рабочие принесли.

— Цюрупа в малом масштабе, — заметила Лагутина. — Ведал продовольствием всей страны, а у самого были голодные обмороки.

Воспоминания разбередили Збандута. Крикнул Анатолию Назарьевичу, попросил «Шипку».

— Потом отца направили на строительство Магнитки. Мне уже было четырнадцать. Картина такая: комната в деревянном бараке, нары, у некрашеной, даже нестроганой стены — пианино, на нем — ноты в лирообразной бронзовой подставке и альбом с репродукциями Третьяковки. А за окном — стройка. Впрочем, сквозь стекла ничего видно не было. Летом — от пыли, зимой — от изморози. Уроки делаю — чернила замерзают, ледяную корку то и дело пером протыкать приходилось. Мать сядет поиграть — перчатки надевает. А тут еще рабочие выхолаживают: набиваются в комнату послушать музыку — единственное развлечение. Все желающие не вмешались, приходилось открывать дверь в коридор. Представляете? Землекопы и грабари, а от Мендельсона и Моцарта за уши не оттянуть.

Збандут задумался, словно из вереницы картин, которые прокручивала его память, выбирал самые характерные, самые примечательные.

— Суровый быт был, но народ не чувствовал себя страдальцем. Дождь, пурга — все нипочем. Работали так, будто от броска лопаты зависела жизнь. А ведь и на самом деле зависела. Жизнь всей страны. Не успели б встать вовремя на ноги, сожрали бы нас как миленьких. А ночные авралы?.. Хватил мороз под пятьдесят, смотрю — потащили одеяла, чтобы укрыть бетон, чтобы не замерз он раньше, чем схватится. У самих зуб на зуб не попадает, зато бетон спасен. Вы об этом читали, слышали, а я сам видал…

Збандут умолк так же внезапно, как разоткровенничался, и Лагутина решила расшевелить его.

— Непосредственные восприятия воздействуют сильнее всего, и в этом разница поколений.

— Вот именно. Из бед и лишений люди выходят с расправленными крыльями. Обстановка обеспеченности расслабляет, обезволивает и даже, как это ни парадоксально, вселяет в души пессимизм. Особенно у молодежи.

— «Нет более печального зрелища, как вид молодого пессимиста». Марк Твен.

— Очень верно, а главное — емко. Если у молодости нет мечты, надежд и упований, нет тяготения к подвигу, лирике и романтике — это пустая молодость. Но я отклонился. В пятнадцать сунул меня отец в фабзавуч. Мать — на дыбы. Слух, голос — хотела, чтоб стал певцом, — известно, что родители стремятся реализовать в детях свои несбывшиеся мечты. Непросто оказалось убедить ее, что песни можно петь попутно, по совместительству, так сказать, если будут петься. Отец был человеком практического склада и рассуждал, как и следовало рассуждать: время сейчас немузыкальное, строители — вот кто нужен. Ну, а жизнь рассудила по-своему: не певец и не строитель, а, как видите…

— Гроза строителей на этом заводе, — подхватила Лагутина. — Гибрид вы более интересный, Валентин Саввич, чем стараетесь изобразить. Сумели взять все лучшее и от благовоспитанных родителей, и от рабочего класса.

— Если хотите, людей благовоспитанных я встречал даже в самой простой среде. Такие попадаются аристократы духа… — Збандут облизал пересохшие губы. — Кстати говоря, духовная культура и образованность — совсем не одно и то же, а вы, мне кажется, путаете эти понятия. Есть сколько угодно людей, освоивших определенный комплекс знаний и лишенных души, точно так же, как есть люди, не прикоснувшиеся к сокровищницам культуры, но выявляющие такую душевную щедрость, такое благородство, что диву даешься. — Збандут впился в Лагутину пристальным взглядом. — Дина Платоновна, а какие мотивы двигали вами, когда вы разразились статьей, требуя остановить строительство конверторного цеха? Желание вступиться за правое дело, или прозвенеть с таким выступлением, или просто решили помочь близкому человеку? А может, все вместе взятое? Ну-ка, платите откровенностью за откровенность. И поживее. Экспромт всегда правдивее.