ГЛАВА 6

Смена протекала спокойно. С тех пор как появилась новая фурма, это стало привычным явлением. Прирученный конвертор вел себя идеально, как будто никогда и не бесновался.

Заканчивался пятый час работы, подходила к концу пятая продувка, когда в дистрибуторскую вошел Борис Рудаев. Подсел к Сенину, перебросился несколькими обычными для такого посещения словами, одновременно наблюдая, как рабочие, среди которых был и Юрий, готовились к выпуску плавки, и вдруг спросил:

— Женя, по всем моим расчетам получается, что твоя груша потянет еще пятнадцать тонн. А ты как полагаешь?

— Половину этого — наверняка.

— Тогда изложница не заполнится, будет недоливок. Она-то как раз и вмещает пятнадцать тонн.

— Пятнадцать, пятнадцать… — вслух прикидывал Сенин. — Если чугун с металлоломом зададим — боюсь. А вот если только жидкий чугун — пожалуй, проскочит.

— Попробуем?

У Сенина перехватило дыхание. В мартене он частенько пробовал что-нибудь неизведанное. Интерес к новаторству был присущ Жене как никому другому, он с превеликой охотой откликался на все, что предлагал Рудаев. Здесь же проклятущая работа освоения все еще связывала его по рукам, не давала возможности развернуться. Представлялся случай провести любопытный эксперимент, дать толчок для наращивания мощности конвертора. Правда, определенный риск тут, несомненно, был. Опыт — опытом, а контора считает свое без всяких скидок: столько-то годного, столько-то брака, такой-то процент выполнения. Одна испорченная плавка сразу снимает двенадцать процентов сменного плана. Тем не менее ради такого важного дела нужно рискнуть.

— Давайте! — решительно произнес он.

— Приневоливать не стану, — сказал Рудаев, истолковав паузу раздумья как неуверенность в исходе. — Могу попробовать с кем-нибудь другим. С криворожским асом, например.

Сенина как током ударило. Уступить право первого опыта другому, да еще такому заносчивому…

Он снял трубку телефона.

— Миксер? Добавьте пятнадцать тонн чугуна в следующую подачу.

Внезапность решения несколько сбила Рудаева с толку — не азарт ли взял у Сенина верх над рассудительностью? Сам-то он действовал вовсе не вслепую. Теплотехнический расчет, законченный накануне, подтверждал возможность такой перегрузки, но он знал, что если на расчет можно ориентироваться, то не всегда стоит на него полагаться. А впасть в ошибку ему никак нельзя хотя бы потому, что он главный сталеплавильщик, лицо не имеющее права поступать опрометчиво. Кроме того, неловко подводить рабочих — они будут расплачиваться за неудачную плавку и своим карманом, и показателями. Да и отец воспримет такой ляп как подрыв престижа всей семьи. «Кстати, почему его нет? Не заболел ли? Тьфу ты ну ты, сам же посоветовал походить по разным сменам, приглядеться, как работают другие дистрибуторщики».

— У отца сдвиги есть? — спросил Рудаев.

— Заметные. Сколько знаю его, Борис Серафимович, не перестаю удивляться. Так все впитывает в себя, словно запасается на вторую жизнь. Для молодого было бы закономерно — первые шаги. А он…

— У молодых, Женя, добросовестность как раз не очень развита. Она приходит позже и по-разному. Одними начинает двигать самолюбие — почему собрат опережает тебя, у других появляется ответственность за семью, которая волей-неволей требует надежного положения и приличного, стабильного заработка. А вот врожденная добросовестность встречается, к сожалению, редко. Как правило, она — результат воспитания, а нынче многие родители склонны воспитывать так: мы вкалывали, так ты, сынок, смотри не перетрудись, не надорвись. А то и ловчи по возможности. Что можешь сказать насчет Юрия? Он ведь постоянно у тебя на глазах.

— Все, что нужно, делает и не хуже других, А если без особого рвения, то это понять можно. Каждому хочется работать на уровне своих возможностей, а Юрий умнее, чем его работа. Часто посматривает на дистрибуторскую.

— Поговори с ним, чтоб поступал в техникум. Советы сверстников действуют сильнее, чем настояния старших. Кстати, после того как ты прочесал его за выпивки, отец говорит, что он сократился. Из системы перешел на иногда.

— Очень рад, что помогло, — не без удовольствия сказал Сенин. — Я ему тогда таких чертей дал, что сам от себя не ожидал. Случай подвернулся удобный — вместе шли из ресторана. Поговорю, Борис Серафимович. Я знаю, чем его соблазнить.

Впервые в конверторе сто пятнадцать тонн, урчит он тяжеловато, но тянет. Все ярче, все светлее, все обильнее становится пламя, оповещая о том, что процесс идет нормально.

На губах у Жени появилась легкая улыбка удовлетворения. И вдруг, как на грех, давление кислорода в системе резко упало, пламя притихло, потемнело. Пока Рудаев переговаривался по телефону с кислородной станцией, пока диспетчер завода сбавил подачу кислорода другим цехам, чтобы больше его поступало в конверторный, углерод выгорел, а металл не нагрелся. Что делать? Добавить чугуна и начать продувку сызнова, чтобы подогреть металл? При перегруженной плавке нельзя — жидкая сталь не вместится в ковше, хлынет через борт, зальет сталевоз и пути под ним. Это уже авария. Скрепя сердце Рудаев дал распоряжение выпускать плавку недогретой.

Отсюда, из дистрибуторской даже простым глазом видно, что металл в ковш пошел холодный, вязкий. Поднаторевшие в своем деле конверторщики поняли это сразу и стали яростно грозить Сенину кулаками. Грозил и Юрий, но, увидев брата, скрылся за колонной.

Постепенно давление кислорода поднялось до нормального.

— Запишешь в журнале, Женя; что продувку вел я, — встав из-за пульта, сказал Рудаев и направился к выходу.

— Куда же вы, Борис Серафимович? — остановил его Сенин. — Давайте попробуем вторую.

— И свалим весь брак на твою бригаду — так?

— Переморгаем. Неудобно вам — возьму на себя. Если мы с вами на этом остановимся, никто больше пробовать не станет. Таков уж закон. Оказывается неудачным первый эксперимент — и новшество отвергается навсегда. Так и застрянем на ста тоннах. Давайте продуем еще одну.

Женя был прав. Охотников повторять неудавшийся эксперимент, как правило, не находится, и в этом причина отклонения многих дельных предложений.

В это же время на разливке рабочие проклинали Сенина. Густой, холодный металл медленно заполнял изложницу, образуя на поверхности множество заворотов и поясков, которые затем, в прокате, превратятся в рванины.

Вторая плавка. Вторая продувка. Хотя давление кислорода было нормальное, Сенин заметно нервничал. Покусывал губу, как-то странно дергал плечами. Однако присутствие Рудаева, который к тому же сохранял полное спокойствие, вселяло в него некоторую уверенность. И все же он сказал:

— А не правильнее ли было бы, Борис Серафимович, поручить это техническому отделу? Лучше, если неудачи будут списывать на их счет, а не на ваш.

— Ждать, пока они составят план исследований, пока утвердят, пока раскачаются… К тому же я привык отвечать сам, когда что поручаю, а не взваливать ответственность на тех, кто исполняет. Если у нас получится… Знаешь, что это такое?! — Чтобы поднять Сенину настроение, Рудаев стал выкладывать свои соображения: — Кто сказал, что проектная мощность — предел? Это только первая ступень освоения, трамплин для прыжка. В дальнейшем мы сможем увеличить подачу кислорода, а это — главный резерв роста выплавки, да еще какой! И, кстати, неизведанный. А огнеупоры сколько нам могут дать! Удастся увеличить их стойкость — здорово сэкономим время на ремонтах. Опять же лишний металл. — Поправился: — Хотя металл никогда не бывает лишним. И вообще, Женя, когда видишь завтра, уже сегодня становится жить легче.

Сенин посмотрел на Рудаева откровенно влюбленными глазами.

— Я лично, Борис Серафимович, согласен и работать тяжелее, и денег получать меньше, лишь бы один день не был похож на другой. Приятно сознавать, что обогащаешься.

Пристально вглядевшись в пламя, Сенин взялся за рычаги, и конвертор повалился набок.

Замерили температуру, достали пробу. Металл нагрет нормально, можно спокойно выпускать плавку.

— Вот теперь осталось проверить качество стали после прокатки — и пусть технический отдел разрабатывает режим большегрузной плавки, — сказал Рудаев. Тряхнув Сенину руку, вышел за дверь, но тотчас вернулся. — Черные дни, Женечка, миновали, мы вырвались на оперативный простор. Будем браться за планомерную творческую работу. Люди в цехе в основном молодые, надо приучить их думать, чтоб не закостенели мозги. Между прочим, мне кажется, что пришла пора организовать при цехе технический совет. Оргсекретарем опять-таки будешь ты.

— Постарше б кого-нибудь. Коллектив для меня новый.

— Справишься. Дело не в возрасте, дело в потенциальном заряде, который несет в себе человек.

— Переоцениваете меня, Борис Серафимович.

— Просто ценю, Евгений Игоревич.

Возвращался Рудаев домой поздно — на башенных часах горисполкома уже пробило десять, но усталости не испытывал. День проведен с пользой, и сознание этого бодрило, вызывало нервный подъем.

Выйдя во дворе у своего подъезда из машины, заметил приближавшуюся Жаклину. Можно было избежать встречи с ней — кивнуть и пройти в подъезд, но это выглядело бы как бегство или пренебрежение. Пошел навстречу, протянул руку.

— Вот так, живем в одном доме, а на глаза друг другу не попадаемся, — прощебетала Жаклина с такой веселой улыбкой, будто это нисколько ее не огорчало.

— Разные орбиты.

— Ну конечно. Моя — околоземная, твоя — космическая.

— С Юрием помирилась?

— Я с ним не ссорилась. Ссорились вы.

— Он, между прочим, совсем неплохой парень.

— Да. Гораздо лучше, чем ты. Более непосредственный. Что думает, что чувствует — все на лице.