— То-то вы так долго маневрировали, увиливая от моего вопроса. — Лагутиной хотелось, чтобы ответ ее прозвучал убедительно, — люди больше верят в мотивы приземленные, нежели в возвышенные. Но зачем клеветать на себя? И она сказала: — Есть такая моральная категория, Валентин Саввич, как справедливость. Она заставляет повышать голос, когда видишь, что делается что-то не так.

Збандут завладел обеими руками Дины Платоновны и, держа их в своих, в упор посмотрел на нее.

— Если бы все руководствовались этим чувством, Дина Платоновна, жить было бы куда легче. И важно не то, сколько людей проповедует ту или иную заповедь, важно то, сколько ее исповедует. А было же время…

— Ну вот, вы сейчас станете брюзжать…

— Не стану — пока пребываю не в том возрасте. Но мне досадно, что понятия справедливости, гражданственности, чести трансформировались, сузились в своих границах.

— Видимо, так должно быть. Человек, как все сущее, претерпевает изменения, изменяются и его нравственные нормы. Деды и прадеды наши исповедовали одно, мы, рожденные в другую эпоху, — другое. Кстати, у дедов характер взаимоотношений был попроще. Жизнь не задавала им таких головоломок.

Далеко в стороне причудливым зигзагом сверкнула молния, из-за города стали наползать низкие, влажные сиренево-серые облака.

— Ой-ой, никак дождь собирается, — встревожилась Лагутина.

Збандут обвел взглядом приблизившийся купол неба.

— Похоже.

— Надо торопиться.

— О, нет. Пока не отведаем ухи… — Збандут пружинисто поднялся. — Пойду взгляну, что там у Анатолия Назарьевича, и заодно переговорю с диспетчером.

Лагутина встряхнула коврик, перенесла его на другое место, подальше от деревьев — авось солнце еще расщедрится и разольет свое тепло. С удовольствием растянулась на спине, закрыла глаза и попыталась прислушаться к тому, что происходило в ней. Ее отношение к Збандуту приобрело странную, беспокойную окраску. Чем больше она узнавала его, тем ощутимее повышался интерес к нему, тем больше занимал он ее воображение. И сами встречи, редкие, случайные встречи в служебной обстановке, казались ей наполненными каким-то тайным смыслом. Пока даже в своем воображении она не переступала порога дозволенного и никаких острых эмоций не испытывала. Но почему, когда Збандут смял муравья на ее колене, она ощутила ожог и до сих пор это ощущение не прошло? Похоже, что и с ним происходит нечто подобное: ведь не она ищет предлога для встреч — он. А вот сегодня и вовсе без предлога. Осторожность подсказывала, что порвать эту ниточку, которая постепенно сматывалась в клубок, надо уже теперь, сразу. Но подумала о том, что таких встреч она больше не допустит, — и стало невыносимо грустно. Оставалось надеяться, что все кончится само собой. Вот-вот приедет насовсем жена Збандута, духовная копилка больше ему не понадобится, и все станет на свои места.

Поднялась, поискала глазами Збандута. Сидя на песке у самой машины, он сосредоточенно разговаривал по радиотелефону.

Вдали хорошо различались парусные яхты. Похожие на гусиный выводок, подчинившиеся прихоти ветра, они уходили все дальше и дальше.

Тени от деревьев стали густыми и длинными, протянулись до самой кромки воды. Даже «Волга» проектировалась на песке высокой башней. Дина Платоновна оглянулась на свою тень. Не человек, а чудовище. Тонкие ноги, вытянутая голова, как если бы ее пропустили через прокатные валки. А вот другая тень, такая же несуразная, только движущаяся. Обернулась. Это Збандут приближался к ней.

— Что-нибудь серьезное? — насторожилась Дина Платоновна, увидев, что он погрустнел.

— Угу. Почувствовал, что привыкаю к вам, что все чаще хочется видеть вас, и с трудом гоню мысль о том дне, когда вы скажете: «Не стоит, Валентин Саввич, потому что…» За сим последует пространное и вполне обоснованное объяснение — почему. Вы будете тысячу раз правы, но увы, от этого мне не полегчает.

— Конечно, конечно… — рассеянно подтвердила Лагутина, все еще переживая ощущения последних минут. — Но между мужчиной и женщиной, Валентин Саввич, может существовать и просто дружба.

— Разумеется. И даже с лирическим налетом, — усмехнулся Збандут. — Дина Платоновна, другом женщины можно быть лишь в том случае, если нельзя быть ее возлюбленным.

— У нас с вами как раз такая ситуация.

Наклонив голову набок, Збандут как бы говорил этим наклоном, что все видит, все понимает и не стоит обманывать себя.

— Вы уверены? — спросил все же. — И всегда ли чувства остаются в тех рамках, в которые человек пытается их заключить?

— Тогда считайте, что у нас с вами было два выезда на море. Первый и последний, — превозмогая себя, твердо произнесла Лагутина.

— Уха готова, прошу! — позвал Анатолий Назарьевич.