ГЛАВА 10

Редкое совпадение. У Жени выходной — с утра до вечера свободен, у Зои тоже: на фабрике смена станков. Решили побродить по городу. Это для них занятие необычное. В субботу всюду толкотня, в воскресенье меньше, только в будний день относительно спокойно и просторно. Зоя тянула Женю в универмаг, Женя Зою — в кино. Перетянула Зоя.

Женя ходил за ней из отдела в отдел со скучающим видом и внутренне негодовал. Ну хотя бы не зря время тратила, покупала что-либо. Так нет. Наденет одну шляпку, другую — оставит, прикинет на себя одну ткань, другую — уйдет ни с чем. Только в галантерее набрала всякой всячины, он даже не посмотрел какой.

— Так нельзя, мой хороший, — упрекнула Зоя, взяв Женю под руку. — К женщине, попавшей в магазин, надо быть снисходительным. У вас, у мужчин, жизнь проще. Брюки да пиджак — и уж одет. А нам нужна уйма мелочей, даже невидимых вашему глазу.

Ласковые слова, ласковый взгляд — и уже больше ничего Жене не надо. Отошел. Помягчел.

Погода — ни то ни се. То солнце вовсю, то вдруг дождик. Редкий, легкий, больше для острастки. Заглянули в кафе «Уют» — и не остались. Неуютно. Как на вокзале. И пахнет маргарином — запах отнюдь не привлекающий. Но на следующем квартале их поджидал соблазн, от которого трудно было уйти. В открытом окне киоска — пирожки. Крупные, хорошо прожаренные.

— Если с капустой, я погибла! — Зоя облизала губы.

— Погибли, — мило отозвалась продавщица.

Пристроившись здесь же, у киоска, они с аппетитом избегавшихся детей стали уплетать за обе щеки еще не остывшие пирожки.

— Неудобно как-то на улице. Словно бездомные, — посетовал Женя, вытаскивая из кулька очередной пирожок.

— Я, может, плохо воспитана, но мне эти условности чужды, — отозвалась Зоя. — Что тебя смущает? Кто? Незнакомые? Так им до нас, как и нам до них, нет никакого дела. Знакомые? Те простят нам эту прихоть. Для меня пирожки с капустой страсть с самого раннего возраста.

с шутливой высокопарностью продекламировал Женя и вдруг нахмурился.

Подкравшийся сзади Хорунжий закрыл пальцами Зоины глаза.

Совсем легко прикоснулась Зоя к руке шутника, но этого оказалось достаточно, чтобы опознать его.

— Виктор!

— Однако ты меня изучила… — процедил парень, когда Зоя повернулась к нему.

Он был явно заинтересован в том, чтобы подтекст брошенной фразы не ускользнул от Жени. И добился своего. У Жени сразу упало настроение.

— Ты почему не в смене? — спросил он с неоправданной придирчивостью.

— Смотри-ка… Ты настолько точно знаешь график моей смены? — Будто хваля, но язвительно.

Хорунжий без охоты закурил сигарету, демонстрируя неторопливостью движений, что никуда не спешит.

— А на самом деле, Виктор? Ты что болтаешься? — начальнически произнесла Зоя, опасаясь, что Хорунжий прилипнет, — ее совсем не прельщала перспектива прогулки втроем.

— Не беспокойтесь. — Голос Хорунжего исполнен лихости. — Я иду на именины. — Отвесив тот самый поклон, который Зоя называла «театрализованным», он удалился.

Проводив его недружелюбным взглядом, Женя процедил:

— Неплохой как будто парень, но мне претит эта выпирающая самоуверенность.

— К нему надо быть снисходительным, — вступилась Зоя. — Все-таки артистическая натура. Ну, чуть-чуть на ходулях…

Не всегда защита идет на пользу подзащитному. Женя ожесточился.

— Циник он.

— Скорее на язык, чем на деле.

— Тебе лучше знать…

Зоя постаралась не заметить остроты этой фразы.

— Ох, Женька, если б ты был моим партнером, — проговорила мечтательно, — мы бы с тобой и на сцене целовались по-настоящему…

Женя посмотрел на нее чуть растроганно, чуть недоверчиво.

— Я сейчас все больше жалею, что не внял в свое время маминым мольбам. Но тогда… Тогда занятия балетом мне казались ущемлением мальчишечьего достоинства.

Зоя потерлась щекой о Женино плечо. Вышло у нее это очень мило, по-кошачьи.

— Оказывается, и ты был глупеньким. А я думала, что ты с пеленок незаурядный ребенок.

Наконец-таки расправились с пирожками и пошли рука в руку. Жене, как всегда, не сразу удалось приноровиться к семенящей Зойкой походке.

— Ты знаешь, Зайка, — Женя снова сбился с ноги, — сколько я себя помню, меня всегда привлекала конкретная деятельность. Либо что-то строить, либо ломать.

— Значит, гены отца у тебя оказались сильнее материнских. А вот на чьих генах замешена я?

— На генах Терпсихоры.

Из подъезда загса прямо под прослезившуюся тучку вышли новобрачные, на редкость подогнанная друг к другу пара. Молодые, чистолицые, доброглазые. Среди остальных сопровождающих, облаченных в плащи, они ты глядели хрупкими, беззащитными.

Женя приветливо помахал им рукой и мигом погас.

— Счастливцы…

Это слово он произнес с такой тоскливой завистью, что у Зои защемило сердце.

Уехали новобрачные, за ними двинулись на машинах сопровождающие, а Женя все еще стоял, глядя им вслед.

— Пошли.

Он не тронулся с места. Не тронулся, даже когда Зоя потормошила его.

— Стоячая забастовка? — попыталась пошутить Зоя.

Он не принял ни шутки, ни шутливого тона.

— Я вот о чем думаю. Почему я лишен той обычной земной радости, которая всем дается без труда? Иметь семью. Что я, у бога теленка съел?

Зоя была довольна тем, что он хоть заговорил. Стоять, как два столба, и молчать, да еще на таком приметном месте было по меньшей мере странно.

— Женечка, ты не прибедняйся. Не строй из себя казанскую сироту, — проговорила она игриво. — Ты не лишен основного, чего бывают лишены входящие сюда, — взаимной любви и ее радостей. Этого супружескими узами не купишь и так не удержишь.

— И не испортишь. — На лице у Жени усилие скрыть эмоции.

— А что тебе даст этот обряд? Что добавит?

— Уверенность в том, что ты собираешься пройти рядом со мной… ну, если не всю жизнь, то, во всяком случае… часть ее. Это раз. Ощущение постоянной семейной связи. Два. Право греться у общего очага — три. Уважение среды, в которой мы живем, — четыре. Если мало, могу…

— Твой кумир Борис Серафимович ведет примерно такую жизнь, как и мы, однако это не умаляет его в твоих глазах, — попыталась защититься Зоя.

— В моих — нет. А разговорчиков ходит сколько…

Женя не увидел, как зарделось Зоино лицо. Услышал лишь, как сбилось с ритма ее дыхание.

— Пошли, — сказала она, взяв его за руку. Когда он сделал несколько шагов вдоль улицы, придержала его. — Да нет. Куда ты? В загс. Подадим заявление.

Вера Федоровна редко садится за пианино, но если уж садится, то играет в охотку и подолгу. Делает это она отнюдь не для услаждения слуха своих домочадцев и потому больше любит музицировать, оставаясь в одиночестве. А сегодня она предалась этому занятию, невзирая на то, что дома был муж.

Чтоб не стеснять ее, Игорь Модестович засел в комнате Жени и, вооружившись счетами, занялся составлением сметы предстоящего спектакля.

Верочкин репертуар был ему хорошо известен. Мелодии пьес, которые она исполняла, были связаны с какими-либо людьми или событиями и следовали одна за другой в непостижимом для постороннего слуха порядке. Детская песенка, блюз, частушечный мотив — и вдруг шопеновский похоронный марш. Все шло подряд, иногда не только без перехода, но и без перерыва, что особенно коробило пуританский вкус Игоря Модестовича.

«Ничто не пробуждает столько воспоминаний, как музыка, — словно оправдываясь, сказала однажды Вера Федоровна мужу. — Власть музыки над тенями прошлого безгранична». — «Можно подумать, что у тебя прошлое состоит из сплошных теней», — пошутил Игорь Модестович.

Обязательным в этой музыкальной прогулке по прошлому был вальс из «Бала-маскарада» — первый танец, в котором они кружились на нелепой площадке в городском парке, когда познакомились. Если паче чаяния Вера Федоровна забывала его исполнить, за пианино вслед за ней садился Игорь Модестович и играл вальс с укоряющей проникновенностью.

На этот раз все обошлось благополучно. Вера Федоровна не забыла о вальсе и перестраховки ради исполнила его даже раньше обычного.

В музыкальном калейдоскопе воспоминаний много пропусков, много белых пятен. Это в основном музыка к тем балетным спектаклям, в которых она танцевала. Пробовала. Отказалась. Закаялась. И тело устает — невольно напрягаются мышцы, и душа ноет. Слишком ярки воспоминания, слишком горьки сожаления. Смешно. Глупо. Прошло столько лет с тех пор, как она в расцвете сил оставила ради семьи сцену. А все равно и в сердце боль, и у горла ком. Хватит с нее и фотографий на стене. Невольно подняла глаза. Но не на фотографии — они чуть в стороне. Взгляд остановился на копии с одной из многочисленных картин Дега из серии «Балерины». Когда-то ее преподнес Игорь Модестович. Первоклассный мастер рисунка, Дега написал своих балерин удивительно реалистично. Никакой манерности в позах. Чуть усталые, полные невеселых мыслей балерины с неимоверным терпением пытаются постичь тайны хореографии.

Стук косточек в Жениной комнате затих. Игорь Модестович либо задумался, либо, что было более вероятным, запутался в смете и ждал, когда жена встанет из-за пианино.

Прерывать ее в таких случаях, вторгаться с какими-либо делами он не решался — считал кощунством. Иной женщине надо дать выговориться, выкричаться, а Вере Федоровне — навспоминаться. У нее было по-настоящему счастливое детство, и она больше всего любит уходить в него. Вот опять звучит «На заре ты ее не буди», — значит, снова в мыслях под крышей отчего дома слушает любимый романс матери.

Нет, не подступиться Игорю Модестовичу с сухим столбцом цифр, со скучными наименованиями нужных им предметов и материалов. И он терпеливо ждет, когда жена закроет крышку инструмента.

Хлопнула дверь в передней, это, конечно, вернулся Женя. В такие минуты он тоже старается не тревожить мать и, очевидно надев домашние шлепанцы, прямехонько отправится на кухню. Но Вера-то, Вера… Неужели не слышит? Она ведь при Жене не любит изливать душу в музыке. А тут еще рыдающий паяц…