— А знаешь, вполне вероятно, — Дина Платоновна запрокинула голову, выпрямила стан, — что мы с тобой находимся у истоков русской истории. Трудной истории, кровавой. Может быть, на этом самом месте стоял шатер князя Игоря и отсюда он всматривался окрест, выбирая место для сражения с половцами. Отсюда и до Кальчика, и до Кальмиуса, — а одна из этих рек, как предполагают историки, и есть Каяла, на которой произошла роковая битва, — рукой подать.

— Шатер здесь стоять не мог — в скальный грунт кол не вобьешь, — прозаически заметил Рудаев, постучав носком туфли по камню.

— Пусть не здесь, пусть неподалеку, но меня пронизывает благоговейное ощущение, что мы с тобой бродим по священным местам.

Рудаев не слышал, что сказала Дина. Залюбовался ею, взволнованной взлетом воображения, словно видел впервые. Ее серые с прозеленью глаза смотрели куда-то вглубь, внутрь и странно не сочетались с полуоткрытым ртом, с хорошо очерченными губами.

— Ни кровожадные половцы, ни злополучные князья меня сейчас не волнуют. — Он привлек ее к себе, спрятал лицо в прогретых солнцем, встрепанных ветром волосах. — Меня волнует, что мы с тобой одни… — Беспокойная рука легла на ее бедро. — Случилось же такое, что мы нашли друг друга… Скажи, почему мне больше ничего не надо? — Затуманенный взор пополз от глаз к шее, к груди. — У меня не было еще ничего подобного… Если у нас оборвется…

— Мальчишка. Трогательный мальчишка.

— Меня так бешено тянет к тебе. Почему в тебе столько соблазна?

Он обхватил ее руками и, опускаясь все ниже и ниже, стал целовать всю, вбирая в себя трепет натянутого, как струна, тела.

…Через час они мчались дальше в поисках новых живописных мест.

Дине Платоновне Донбасс виделся раньше краем невыразительным, однообразным, и, приехав в Приморск, она утвердилась в своем представлении. Даже море показалось ей скучным, бесцветным и пахнущим степью, потому что ветры здесь дуют преимущественно с суши.

Рудаев открывал ей этот край заново. Есть здесь и леса, пусть насаженные человеком, но достаточно протяженные, с глушняками, с неутоптанной лебедой и нехожеными тропами, есть и реки, немноговодные, извилистые, заросшие камышом, ивняком и чапыжником, но по-левитански пригожие, и курганы, щедро укрытые волнистым ковылем, верным признаком девственной, не тронутой беспощадным плугом земли. Приятно на таком кургане, раздвигающем горизонт, бездумно посидеть плечом к плечу, скользя глазами по безмятежному простору, испытывая блаженство оттого, что взгляд твой свободно летит вдаль, ни во что не упираясь, ни на чем не задерживаясь. Степь, похожая на море, и море, похожее на степь. Одинаковое ощущение необъятности, свободы и умиротворения.

На кургане они решили обосноваться. Натянули тент, разложили «скатерть-самобранку», как называли видавшую виды, изломанную на складках клеенку, развели костер из бурьяна, прошлогодних стеблей подсолнечника и припасенных досок. Когда он разгорелся, заложили картошку. Пламя пригасло, густой дым столбом потянулся вверх, в недвижимо застывший воздух, и у Дины Платоновны снова проснулось смутное беспокойство. Она живо вообразила себе, что они, караульные русского воинства, завидев приближающуюся орду кочевников, подают сигнал тревоги, который немедля подхватят на следующем кургане.

Так уж устроена Лагутина. У нее сильно развита не только ассоциативная память, но и ассоциативное воображение. Незначительный повод может воскресить значительный эпизод из ее жизни и даже дать толчок для неудержимой фантазии. Не всегда она понимает, почему ни с того ни с сего вдруг стало тоскливо или прилила к сердцу живительная волна радости. Зашла как-то к знакомым — и охватила безысходная тоска. Почему? Пахло ландышами, и подсознание автоматически вытолкнуло из своих глубин тяжелую картину: мать лежала в гробу, усыпанная ландышами. А в другой раз неожиданно обуяла радость. Никакого повода для этого, казалось бы, не было. И улица, по которой она шла, неприглядная, и погода препротивная, а память неожиданно подкинула сценку из далекого детства. Костер на лесной поляне, брат, стремительно перелетающий через огонь, развеселившийся отец, готовый последовать примеру сына, но в его рукав вцепилась мать и изо всех сил тянет в сторону. Почему вспомнилось такое в ту минуту? Да потому, что прямо посредине улицы мальчишки прыгали через широкую канаву, с ними состязался какой-то великовозрастный детина, и все галдели в таком же упоении, как галдели тогда они.

Борис улавливает перемену в ее настроении, будто кожей ощущает, всегда спросит: «Ты чего?», «Ты о чем?», но принять эту ее особенность как естественную не может. Попробовала объяснить — и услышала такие досадно прозаические слова:

— Нервы у тебя шалят. Заработалась ты, Динка.

Динка. Почти щенячья кличка. Но она не обижается, ей даже нравится это вольное обращение. В нем проступает чисто мужская покровительственная нотка и сознание старшинства. Еще так недавно она была главой семьи и устала от этой роли несказанно. Надоело держать мужа в узде, бороться сначала с его постоянным желанием выпить, а потом — просто с безудержным пьянством. Выдохлась, иссякла. Ей все хочется чувствовать себя младшей, ведомой, бездумно подчиниться чьей-то разумной, надежной воле. С Борисом порой так получается, и тогда она довольна. Довольна, когда, не внемля протесту, он увозит ее из дому, когда тащит за собой в разыгравшееся море, когда заставляет терпеливо сидеть с удочкой, чтобы потом бросить на сковородку несколько невзрачных рыбешек.

И на курган вскарабкиваться ей не хотелось, но уступила настояниям, поднялась и теперь довольна. Только вот беспокойство одолело, когда причудилось, будто они караульные. Даже не заметила, как дрогнули пальцы. А Борис заметил.

— Что с тобой?

Объяснять не стала. Опасалась, как бы не показаться смешной. Опять не поймет, опять припишет разгулявшимся нервам. А между прочим, для журналистки и особенно для писательницы, если она ею будет, способность извлекать нужное из кладовых памяти — дар неоценимый. Он заменяет десятки записных книжек — в памяти откладывается гораздо больше того, что можно запечатлеть на бумаге.

Налетел невесть откуда взявшийся ветерок, расшевелил ковыль, пахнул дымом и снова перед глазами тот вечер в лесу. Отец прыгнул-таки через костер, но неудачно — зацепился за корягу и упал, разбросав ногами головешки.

— Почему ерзаешь?

Рассказала. Не грешно вспомнить, что было, но вздрагивать, представив себе чего не было…

Борис снисходительно улыбнулся, как взрослый, слушающий наивный детский лепет.

Хорошо, что он чувствует ее настроение, но еще лучше, что не заражается унынием. Он как корабль, который не собьет с курса утлая лодчонка. И такая устойчивость ей приятна. Это не от сухости, это от нежелания усиливать отрицательные эмоции. Не найдя отзвука, они глохнут.

К запаху дыма примешался характерный запах горелой картофельной кожуры. Борис выгреб из костра обуглившиеся кругляши, и, перебрасывая их с руки на руку, обжигая губы, они занялись сказочным пиршеством. На такой случай у Бориса припасено все, как у хорошей хозяйки или как у хозяйственного холостяка. В маленьком чемоданчике, постоянном их спутнике, и соль, и перец, и сало, и хлеб. Даже НЗ — несколько банок консервов, которые ездят с ними так давно, что уже не вспомнишь, какие они. Этикетки отклеились и потерялись, а значение таинственных букв и цифр, выбитых на крышке, мало кому понятно.

Дина Платоновна всегда предосудительно относилась к холостякам, особенно к хозяйственным. Неприспособленный мужчина, казалось ей, больше ценит женскую заботу, больше дорожит ею. А вот сноровистые, все умеющие внушали ей опасение. Сложился у человека свой быт — и тут уж обычной заботой его не подкупишь. Такие требуют не хозяйственных услуг, а полной отдачи тебя самой, со всеми твоими стремлениями и помыслами.

Борис тоже не являлся исключением. Ему нужна была не хозяйка в доме, а любимая, не домработница, а друг. Он был предан безраздельно и ни о каком другом духовном общении не помышлял. А ей… Ей становилось страшновато, когда она представляла себя погруженной в семейную крутоверть, стиснутой семейными узами. У нее с мужем было по-иному — никто не стеснял свободы другого. И она, и Кирилл, помимо общего круга друзей, имели своих личных друзей, общение с которыми поддерживалось одной стороной и могло игнорироваться другой. Что поделаешь! Своих симпатий не навяжешь, привязанностей — тем более. И они с Кириллом всеми силами держались за это ощущение свободы и дорожили ею.

Поворошив костер, Борис извлек сильно запеченную картофелину, очистил ее, надев на прутик, протянул Дине.

— Последняя.

— Какой запах! Уютный, добрый. Но отказываюсь наотрез.

— Бережешь фигуру?

— А почему бы и нет?

Он с удовольствием задержал взгляд на ее красивых плечах, перевел его на грудь, на бедра, на крепкие ноги, поцеловал в уголок рта.

— Тебе полнота не угрожает. Ты от нее застрахована.

— Потому и застрахована, что берегусь. А вот от молочка холодненького не отказалась бы.

Рудаев развел руками.

— К сожалению, в моем продмаге… Впрочем…

Он собрал с клеенки все, что еще могло им понадобиться, в чемоданчик, свернул тент.

— Ты что задумал, сумасшедший?

— Разве могу я не выполнить желание моей королевы…

И они опять мчатся по степи, и опять упругий ветер проникает под одежду, прогуливается по спинам.

Поселок. Выбрали приглянувшийся домик, зашли во двор. На скрип калитки выглянула хозяйка. Обнюхивая незнакомцев, заигрывающе замахал хвостом вежливый пес.

— Нам бы молочка. Похолоднее. Из погреба, — с непосредственностью старого знакомого попросил Рудаев.