— Каждый пункт надо тщательно взвесить и просмотреть со всех сторон, — встрял в разговор Шевляков. Он уже оправился после шлепка, полученного от Збандута. — А то может произойти такое: придет к тебе горновой, достанет из кармана кодекс, откроет на заложенной странице и скажет: «Вы, товарищ начальник, сему документу не соответствуете, потому как у меня благожелательных чувств не вызываете. Физиономия у вас больно жирная, обвислая, лицезреть ее не особенно приятно». И что ты ему скажешь?

Когда обстановка становится напряженной, люди бывают рады всякой разрядке и используют любой пустяк, чтобы посмеяться. Замечание Шевлякова развеселило всех, в том числе и Збандута.

— Знаете, что меня подтолкнуло на создание кодекса? — пересмеявшись, решил пооткровенничать он. — Результат социологического исследования на одном заводе с большой текучестью кадров. На третьем месте в числе причин из-за которых берут расчет, после неудовлетворенности заработной платой и квартирами, значится грубость и несправедливость руководителей. Так что, видите, моральная атмосфера в цехе не только фактор воспитания, но и экономический фактор. Текучесть кадров как ничто другое мешает хорошей работе. Ущерб по стране выражается в миллионах.

— Валентин Саввич, — подала голос Лагутина, — а ведь влияние морального климата предприятия на производственные успехи и на воспитание людей можно отметить в кодексе и даже сделать преамбулой его.

— Это уж на ваше усмотрение, Дина Платоновна, — точные формулировки и размещение материала.

Збандут вышел из-за стола, прошелся, разминая плечи, склонился над Зубовым.

— Что ж, очередь за вами, Данила Харитонович. Удивите нас своим умением смотреть в корень и делать выводы.

Его прервал резкий звонок междугородной. Подняв трубку, Збандут стал слушать. Что-то дрогнуло в его лице, что-то изменилось, хотя он и пытался сохранить обычную свою невозмутимость, которой даже немножко щеголял на людях.

— Решение окончательное? А если хотя бы днем позже? — полувопросом-полуподсказкой проговорил Збандут, при этом голос у него был необычно пригасший. — Странно. Странно…

На него откровенно уставился Гребенщиков, стараясь угадать, что могло привести в смятение этого на редкость владеющего собой человека. Замерли и остальные, почувствовав неладное.

— Можно сообщить инженерно-техническому персоналу? — с вялой неторопливостью, точно еще рассчитывая на невероятное, осведомился Збандут. — У меня как раз очная оперативка. — Выслушав ответ, излишне размеренным движением положил трубку.

Посидел немного неподвижно, без всякого выражения на лице, попросил у Зубова папиросу, закурил, впервые нарушив установленное им самим правило: в этом кабинете никто не курил, и, глядя сразу на всех и в то же время ни на кого откровенно встревоженными глазами, сказал через силу:

— Завтра я вылетаю в Москву, оттуда — в Индию. Завод примет… Андрей Леонидович.

Только после этих слов все поняли, что произошло.

Рудаева толчком повернуло к Шевлякову. Тот сидел с отвисшей, как при нокауте, челюстью. Переметнул взгляд на Гребенщикова — глаза холодные, а на губах задавленное ликование. Взглянул на Лагутину — и прочитал на ее лице муку. Нет. Больше. Страшнее. Бледная, сжав губы, она смотрела на Збандута так и только так, как может смотреть женщина в минуту прощания с любимым. Казалось, она забыла об условностях, забыла об окружающих и даже не старалась овладеть собой. Покатилась и упала на пол ручка, стукнула в тишине, как палка. «Ну нагнись же за ней, спрячь свое лицо, не кричи так о своей тоске», — молил Рудаев, цепенея от своего открытия.

Кровь бросилась ему в лицо. Не ревность сейчас разъедала его. Было мучительно стыдно за эту безмолвную публичную исповедь, смысл которой поняли все, кто невольно наблюдал за Лагутиной.

Пытаясь что-то изменить, как-то направить мысли людей по ложному следу, он проговорил, запинаясь:

— Валентин Саввич, это статья… Дины Платоновны… помогла вам…

— Да, да, конечно… это моя работа… это мое вмешательство, — ухватилась за спасительную подсказку Лагутина.

— Оставьте это самобичевание! — прикрикнул на нее Шевляков. — Причем тут вы…

— Никто тут ни при чем и не корите себя, ради бога, — Збандут останавливающе поднял руку и даже выдавил из себя улыбку. — Еду я советником по металлургическим вопросам в Бхилаи. А срочность… Я был предупрежден две недели назад, но почему-то решил, что этого не случится. И вот… Не заладилось там с доменными печами. Переменили руду, надо как можно скорее разработать новый режим. — Сделал паузу. — Что касается того дела, за которым нас прервали, надеюсь, что вы все вместе продолжите его и доведете до конца. Я хочу, чтобы вы всегда помнили: продукция завода — это не только металл, но и люди. — Взглянул на часы. — М-да, времени для сборов не больше, чем на рыбалку. Давайте прощаться.

Збандута сразу окружили. Посыпались слова сожаления, напутствия, пожелания. Только Лагутиной не было в этой толпе. Воспользовавшись общим замешательством, она незаметно выскользнула за дверь.

— Что, благородная отставка или совпадение обстоятельств? — напрямик спросил Збандута Подобед, тряся его руку.

— Кто знает… Возможно, позолотили пилюлю, а может… В свое время я готовил кадры руководящих работников для этого завода, в тяжелую минуту вспомнили. — Збандут подавленно замолк.

— И надолго вы?

— Понятия не имею. Как правило, туда посылают на два-три года.

Подобед схватился за голову.

— Мама родная!

Обида. До бешенства. До скрежета зубовного. И уязвленное самолюбие. Уязвленное этим невольно выставленным на всеобщее обозрение отчаянием. Что угодно, но исчезать было нельзя. Уж лучше разреветься прилюдно. Это выглядело бы странно, сентиментально, но не вызвало бы недоумения. У многих выступали слезы на глазах, когда Збандут прощался. Но выявить такое смятение чувств, такую глубину отчаяния — это выходило за грань приличия.

Рудаев задержался в приемной возле пустившей слезу Ольги Митрофановны. Хотелось, чтоб все видели, что та плачет, — общая беда у женщин — чувствительны, и Лагутина не исключение. Принялся демонстративно утешать ее.

— Ну что вы так горюете, Ольга Митрофановна? Вернется ваш Валентин Саввич. Конечно, первое время эта потеря будет и для вас ощутимой, но потом привыкнете. Не к такому привыкаем…

Говорил он умышленно громко, привлекая внимание тех, кто выходил из кабинета, — полагал, что таким способом хоть немного реабилитирует Лагутину. И заработал язвительную фразочку от проходившего мимо Гребенщикова:

— Не ту утешаете, Борис Серафимович. Ольга Митрофановна каждого директора оплакивает.

— Идите вы… знаете куда?! — вызверился Рудаев. — Вас она, во всяком случае, оплакивать не будет!

Уверенный в том, что Лагутина скрылась от излишне любопытных глаз у себя, зашагал к ее комнате. Дернул ручку двери — заперта. Постучал — молчание. Рванул дверь — не поддалась. Заглянул в замочную скважину — пусто. Сбежала.

Что могло хоть немного привести его в себя, вытеснить из головы сумбурные мысли, пригасить душевный накал? Цех. Только цех. Только привычный круг забот.

И Рудаев поехал в мартен.

Прошелся от печи к печи. От сталевара к сталевару. Крепкие рукопожатия, приветливые лица, неизменно бодрящее, притягивающее внимание зрелище кипящего металла сделали свое дело, чуть привели в норму. Отправился по переходному мостику в конверторный цех и пожалел об этом. Слишком длинный переход, нечем отвлечься, не на что переключиться, опять в голове сумбур.

В грехопадение Лагутиной Рудаев не верил и всякие грязные подозрения отталкивал, как влагонепроницаемая ткань отталкивает воду. Но разве любовь без грехопадения отдаляет меньше, чем грехопадение без любви? Разве не пытка видеть, чувствовать, сознавать, что другой, овладевая всеми помыслами близкого тебе человека, тем самым вытесняет тебя из его сердца? Общение с тобой уже не доставляет прежней радости, разговоры становятся приземленнее, а ласки прохладнее и суше. Незримая стеклянная стена все разрастается и разрастается, и уже не докричишься до души, и даже из тела не высечешь божественного огня. Из необходимого, желанного ты превращаешься просто в терпимого.

В ревности самое мучительное — сознание превосходства соперника. А превосходство Збандута Рудаев ощущал всем своим существом. Превосходство не поста, не должности. Превосходство личности. У Збандута было все. И во внешности что-то львиное, и выдержка железная, и умение видеть то, что для другого лежит за пределами видимого, и способность не только познать психологию человека, но и воздействовать на каждого, с кем он работал, даже на такого трудно приручаемого, как Гребенщиков. Он не требовал больше того, что человек способен дать, но и не прощал, если давали меньше. К нему относились с почтением все, даже те, кого он наказывал, потому что к этой мере воздействия он прибегал крайне редко и всегда был справедлив. Да что другие! Рудаев сам почти боготворил его и нет-нет ловил себя на том, что старается выработать в себе збандутовскую неторопливость суждений, дисциплинировать и внутреннюю собранность, душевную зоркость и умение проникать в суть вещей. Да и манера поведения Збандута — всегдашняя невозмутимость и органичная вежливость — действовала заражающе.

Рудаев вошел в цех — и тотчас включился в крутоверть разнородных дел. Поднялся на пульт к Сенину. Так, ни зачем, чтобы только постоять рядом, переброситься несколькими словами. В белой рубашке, при галстуке, Женя скорее походил на лаборанта, чем на властелина огненной стихии, с артистической легкостью распоряжающегося сотнями тонн металла.