— Вы как нельзя кстати, Борис Серафимович! — обрадовался Женя. — Что-то надо делать с кислородчиками. Второй день дают кислород с двумя процентами азота. В металле азот вырос до шести тысячных процента, подошли к верхнему пределу. Еще чуть-чуть — и наворочаем брака. А заказ-то экспортный.

— Ну да, ты мне еще будешь втолковывать, какой заказ, будто не я их планирую. — На губах у Рудаева появилось подобие усмешки. — До завтра придется потерпеть, там один блок на ремонте. Только смотреть надо в оба. А остальное как? Чугуны, по-моему, идут хорошие.

— У вас неприятности? — спросил Сенин, уловив в голосе своего покровителя необычную тусклость.

Рудаева тронула чуткость юноши.

— Как тебе сказать… Скорее у нас неприятности. Со Збандутом только что распрощались. В Индию едет.

— Что вы говорите! — Сенин пощелкал языком, сокрушаясь. — Жаль. Такого, как он, не видел в своей жизни…

— Будто у тебя такая большая жизнь. Только второго и видишь…

— Вместо него кто?

— Андрей Леонидович.

— Ой-ё-ёй! Нашли кого поставить! И что там только думают!

— Наше с тобой дело — план выполнять.

— План планом, но очень важно, кто на заводе тон задает. Такой как Збандут… От него тепло исходило.

Оставленный без внимания конвертор тотчас задурил — шлак в нем вспенился, поднялся горбом до самой горловины.

Рудаев подождал, пока Сенин усмирил металл, и, удовлетворенный выучкой своего подопечного, ушел.

До копрового цеха семь километров, и Рудаев гонит машину во весь дух, чтобы снова как можно скорее оказаться среди людей и при деле, чтобы поскорее избавиться от осиного роя мыслей.

Что это? Конец? Похоже. Очень похоже. А ведь даже в такой ситуации все могло сложиться иначе. Узнай он ее тайну исподволь, так, чтобы она об этом не догадывалась, их отношения могли продолжаться. Молчал бы он — молчала б и она. Время лечит любые раны. Месяц-другой — успокоилась бы. Женщине в подобных случаях нужно помочь вернуться. Попреки, сцены ревности этому мало содействуют. А вот нежность, заботливость, незлопамятность — твои надежные союзники. Человек заболел — помоги ему преодолеть кризис, выздороветь. А как будет вести она себя при встрече? Смущенно, скованно или постарается сделать вид, что ничего не произошло? Поцелует его, как всегда, с ходу, еще не сбросив плаща, или придет чужая, отстраненная? Заговорит о чем-то постороннем или сразу начнет оправдываться? Может замкнуться в молчании, ожидая приговора, может предоставить ему инициативу налаживать отношения. Нет, лучше самому этого разговора не затевать.

И все же он так просто не сдастся. Это неверно, что разбитый сосуд нельзя склеить. Можно. И даже внешне он будет выглядеть так же. Но обращаться с ним надо уже осторожнее. Вот только хватит ли у него умения проделать эту ювелирную работу, хватит ли выдержки не сорваться, ни унизить ее и себя, поддавшись подсознательному желанию отомстить?

Бежит под колеса асфальт, мелькают колонны газопровода, со свистом проносятся мимо самосвалы, увозя грунт со строительной площадки, а Рудаев гонит и гонит машину, не зная куда. Его уже не тянет к людям. Не так просто бодриться, когда внутри тайфун. Сенин своим вопросом дал понять, что игра в спокойствие не очень удается ему. И другим, очевидно, это заметно. Скорее бы наступил завтрашний вечер. А для чего, собственно, ждать до завтра? И для чего ей переживать в одиночестве такую же бурю, какую переживает он? Кто знает, по какому руслу бегут ее мысли и какие решения примет она сгоряча? Не благоразумнее ли всего опередить события, явиться сейчас, сразу, усесться рядышком, примостить ее голову на своем плече и погладить, как напроказившую и повинившуюся девчонку. «Наглупила ты, Динка, но давай об этом ни слова. Забудем».

Он разворачивает машину и, добавив еще газа, мчит через весь город на Вишневую.

Вылетев из кабинета Збандута, Лагутина заметалась. Где укрыться от любопытных глаз, от расспросов Бориса? Сидеть в своей каморке, ждать его появления, объясняться… Или лучше домой?

Достала из сумки зеркальце, взглянула на себя. Лицо блеклое, жалкое, как после истерики. В таком виде нельзя показываться на люди. Но куда деться? Пожалуй, более надежного прибежища, чем свой дом, ей не найти.

Расстояние от заводоуправления до стоянки такси пролетела так быстро, словно уходила от погони. С облегчением юркнула в машину — здесь было проще справиться со своими чувствами.

Добралась. От обеда, предложенного тетей, отказалась, от традиционной беседы с дядей увильнула, сославшись на головную боль. Прошла в свою комнату, накинула на дверь крючок. Сняв туфли, чтобы не было слышно шагов, принялась ходить из угла в угол. Но легче не стало. Ничего отвлекающего, ничего отключающего. Стол, кровать, шкаф. Одно и то же, одно и то же. Бросилась ничком на кровать, но поза отчаяния только усилила отчаяние. Села на подоконник. Пусть хоть что-то мелькает перед глазами. Вот какие неожиданные обстоятельства потребовались, чтобы выплеснулась истина! Да, нравится ей этот человек, очень нравится. Ей давно казалось, что могла бы полюбить его, но что это уже произошло — не думала, не гадала. Только неизбежность разлуки сделала явным то, в чем не признавалась даже себе. Нестерпимая, не изведанная до сих пор боль. А разлука с мужем? Было больно, но не так. Там разлука была подготовленной, мысли о ней являлись все чаще, задерживались в сознании все дальше, пока, наконец, не сложились в решение. Там разлуку смягчало спасительное чувство избавления от постоянного гнета, от ежедневной трепки нервов, от изнуряющих переходов от любви к отвращению. Трезвый он был умным, обаятельным, пьяный — омерзительным. В каждом слове, а еще больше — в приступах нежности. В одном человеке — два разных, отдельно существующих несовместимых человека. Одного она любила, другого ненавидела.

Возможно, ее чувство к Рудаеву устоялось бы, не появись Збандут. Но самым нелепым было то, что от Збандута она ничего не ждала и ни на что не рассчитывала. Даже в воображении она не рисовала себе иной роли в его жизни, чем та, которую играла до сегодняшнего дня. Приятная отдушина, приемник, быстро настраивающийся на нужную волну, просто человек, в чьем понимании и сочувствии уверена. И все же сам факт его существования, постоянное восхищение им, непонятная тяга к нему как-то умаляли Рудаева, отдаляли его. А вот теперь, когда оборвалась эта тонкая нить, связывавшая ее со Збандутом, Рудаев, как ни странно, ушел совсем далеко. С ужасом подумала, что завтра, в их день, они должны увидеться, о чем-то говорить, ласкаться…

Сегодня Збандут окончательно покорил ее. Он превзошел самого себя. Занимаясь таким отвлеченным делом, как составление кодекса руководителя, так умело препарировал каждого, высмеял конкретные уязвимые черты и, не говоря обидных слов, заклеймил. И как много оказалось поучительного в его невинной, на первый взгляд, чудаческой затее. Будто говорил: «Я всех вас знаю, как облупленных, до поры до времени терпел такими, теперь, хотите вы того или нет, пришло время переделываться». Жаль, что этот своеобразный урок прервался.

И снова боль от сознания, что прервался, собственно, не урок — прервалась деятельность Збандута на этом заводе. И себя было жаль. Ощущение пустоты внутри, выпотрошенности. А Борис все-таки молодец. Бросил ей, утопающей, спасательный круг. Вряд ли ему удалось перехитрить всех, но ценно уже то, что он пытался сделать это, пусть даже из соображения самозащиты. Как поведет он себя дальше? Чувство ревности ему не чуждо. А нужно ли его разубеждать? Поймет, смирится — возможно, все потечет по-старому, только тише, спокойнее, как замерзающая река. Не поймет — что ж, придется расстаться. Ужаснулась тому, что при этой мысли не испытала ни сожаления, ни боли.

За окном заскрипели тормоза, остановилась машина. Лагутина сжалась. Ощущение такое, как будто попала в ловушку. Объясняться с Борисом сейчас, когда не перебушевала буря, — нет, это невозможно. Хотя бы завтра. Еще наговорит сгоряча лишнего, чего назад не вернешь и о чем потом пожалеешь. А его надо пощадить, он ни в чем не провинился.

На звонок она не вышла. Кто-то отпер дверь, кто-то прошел в столовую.

— Дина, к тебе.

Вздохнула, набрала полную грудную клетку воздуха, как это делают, готовясь прыгнуть в воду, и вышла.

Перед ней стоял Збандут. Осторожно взглянул на нее и сразу опустил глаза, чтобы не смущать ее, не растравлять, не стараться увидеть на лице то, что она тщетно пыталась скрыть. Придвинул ей стул, сел сам. Но слова нашел не сразу.

— Ваше исчезновение не осталось незамеченным. — В голосе не упрек — сожаление. — Но что поделаешь. Бывает такое, когда мы выходим из-под своего контроля.

Она молча кивнула: да, как ни прискорбно, все это так.

— Простите за вторжение, Дина Платоновна, но я не мог уехать, не попрощавшись с вами.

И опять молчание в ответ. Томительное, долгое.

— Я боюсь, что Борис Серафимович заподозрил больше, чем следует. Как убедить его в том, что мы никаких границ не переступили, что мы без вины виноватые?

Дина Платоновна пожала плечами, выразив этим движением полное безразличие к тому, как все обернется.

— Он очень хороший человек. И мне бы не хотелось…

— А как можно исправить то, что произошло? — Дина Платоновна отважилась поднять повлажневшие глаза. — Ведь произошло, Валентин Саввич…

Он понял, чего она ждала. Ждала признания, что и его чувство тоже сильно, что и ему нестерпима мысль о разлуке, но не слукавил, не пошел навстречу ее желанию. Ответил балансируя, как на проволоке:

— Мне легче, чем вам. Я уезжаю — вы остаетесь. Я не один, а вот вы… не знаю. Со мной будет жена, и без нее теперь я никуда. Должен признаться, что большей опасности, чем здесь, я еще не подвергался…