ГЛАВА 1

Новому директору принято помогать. И Гребенщикову помогали. Всемерно. Со всех сторон. Кто чем только мог. Даже строительный трест, генеральный подрядчик завода, получил мощное подкрепление людьми и техникой и развернул работы довольно широким фронтом. За короткий срок выложена труба на четвертой домне, с минимальным опозданием введена в строй вторая очередь аглофабрики, подготовлен весь комплекс сооружений для пуска второго конвертора. Все это не замедлило сказаться на работе металлургических цехов. Получив достаточно агломерата, ровнее пошли доменные печи. Не найти для них лучшей пищи, чем свой, заводской свежеиспеченный агломерат. Изготовлен он по строгому рецепту, перевалками и транспортировкой не измельчен. Ну, а раз чугуна вдоволь, то и у сталеплавильщиков работа спорится. Металла — хоть залейся.

Устойчиво выполняет программу завод. Изо дня в день, из месяца в месяц. При Збандуте было и девяносто шесть процентов плана за сутки, было и сто четыре. При Гребенщикове — ни прыжков, ни падений. Показатели — как по шнурку — сто процентов с десятыми. Можно всем заводам ставить в пример. И ставили. Приморский металлургический вышел в образцовые, на него теперь ориентировались остальные.

И мало кто знал, что эти цифры не отражали истинного положения дел. Нет, Гребенщиков приписок не допускал. Он просто регулировал. Перевыполнил слябинг план на три процента — покажи сто, а избыток — в запас, в загашник, недотянул три процента — возьми из запаса, опять-таки покажи сто. Даже если это беззаконие вскроется, оправдаться не трудно: от перестановки-де слагаемых сумма не меняется. Но впечатление от такой перестановки было великолепное — твердая рука на штурвале.

Да, внешне все выглядело вполне благополучно, но атмосфера на заводе за каких-то полгода уже успела накалиться до предела. Особенно тяжко было руководителям цехов. Если при Збандуте они работали на совесть, то теперь стали работать как бы за страх. Гребенщиков держал их в ежовых рукавицах. Требуя беспрекословного повиновения, он не допускал ни малейших возражении. Выслушай и выполни. А чего стоили угрозы, к которым он постоянно прибегал! «Понижу в должности!», «Выгоню с завода!», «Отдам под суд!»

Даже на селекторных совещаниях, в которых участвовала добрая сотня людей, он всячески старался унизить того, по кому вел огонь. Любой его совет, вопрос, любое замечание были пронизаны ядом издевки.

— Если бы объявили конкурс умственных кастратов, я уверен, вы заняли бы на нем достойное место, — говорил он Галагану.

Или:

— Грош цена этому сооружению на ваших плечах, именуемому головой.

А вот Флоренцеву:

— Так какие еще куцехвостые идеи родились в вашем явно не сократовском черепе?

Попадало и Шевлякову. А в тот день, когда Шевлякова восстановили в должности начальника цеха, Гребенщиков ничтоже сумняшеся выдал такую тираду:

— Я вам горячо советую, Григорий Маркелович, излагать свои соображения стоя. Сидячая поза нарушает кровообращение как раз в той части тела, которой вы думаете.

И уже совсем распоясывался Гребенщиков, когда кто-нибудь из тех, на кого он точил зуб, оказывался с ним один на один. Тогда он беззастенчиво пускал в ход самые тяжеловесные словеса. А чтобы никакие звуки не вырывались за пределы кабинета, была срочно встроена вторая дверь. Тамбур в приемной выглядел нелепо, зато обеспечивал надежную звукоизоляцию.

Кроме двойной двери — нововведение, насчет которого немало иронизировали, — в кабинете Гребенщикова появилось еще одно устройство, которое проклинали, — световое табло с лампочками рядом с наименованиями всех крупных агрегатов. Горит зеленая — агрегат работает, желтая — на ремонте, красная — положение аварийное, агрегат остановлен. Взглянул на табло — все цехи сразу как на ладони. Это самое табло Збандут заказал для диспетчерской (здесь оно было крайне необходимо), а Гребенщиков перетащил к себе в кабинет, чтобы получать немедленно первоочередную информацию, вовремя устраивать нахлобучки. Остановилась, к примеру, спекательная лента на аглофабрике. Персонал в причинах остановки еще не разобрался, поставить в известность начальника цеха не успели, а Гребенщиков уже звони прямот на агрегат: «Эй, ротозеи, вас что, сторожить поставили или работать?» И об осведомленности его рассказывали на заводе чуть ли не легенды — многие ли знали, какой помощник завелся в кабинете директора. О работоспособности, кстати, тоже. В любой час ночи в цехе мог раздаться звонок: «Сообщите положение дел». Хорошо, если все ладилось. А если где был затор, даже небольшой, Гребенщиков тут же приказывал, чтобы начальника вызвали в цех. И нипочем ему, что начальник полночи просидит зазря и потом целый день будет клевать носом. Важно, чтобы тот постоянно был начеку.

Трудно приходилось руководящим работникам цехов еще и потому, что выходные дни ушли для них в область воспоминаний. Гребенщиков взял в привычку появляться на заводе в воскресенье. Обойдет наиболее важные участки и, если начальника в цехе, не дай бог, не обнаружит, тотчас звонит ему на дом. Дотошно расспросит, что, где, как, и обязательно поймает на какой-либо мелочи — не может человек, находясь дома, в любую минуту знать, что делается на всех участках. Звонок имел еще и другой смысл: я, мол, директор, работаю, а ты бездельничаешь. Потому во избежание всяческих осложнений начальники цехов и в выходные дни часами торчали на заводе.

И не удивительно, что среди инженеров, то ли в шутку, то ли всерьез, ходили разговоры, будто Гребенщиков задался целью методом естественного отбора оставить на руководящих постах самых выносливых, тех, кто способен выдерживать и режим ночных бдений, и полный набор моральных истязаний.

Каково было все это Шевлякову, человеку немолодому и болезненному? Он с трудом волочил ноги и с ужасом думал о том, что будет дальше. Впереди — никакого просвета.

Однако труднее всего приходилось Рудаеву. Пять цехов в его ведении, хоть в одном что-нибудь да не так. Личное его присутствие требовалось далеко не всегда, но, следуя новому порядку, он тоже просиживал на заводе сверх всяких норм. И на рапортах ему попадало чаще, чем другим.

Не думая нисколько о престиже Рудаева, не считаясь с его самолюбием, Гребенщиков мог сказать без тени смущения в голосе:

— Пора, наконец, приниматься за дело всерьез. (Будто тот все еще только раскачивался.)

Или:

— С этим хаосом надо кончать! (Хаоса, между прочим, в его цехах никогда не было.)

Или:

— Я на ваше место найду десяток способных людей! (А Рудаев, получалось, относится к числу неспособных.)

Добрался Гребенщиков и до Лагутиной. Не сразу. Несколько месяцев не трогал ее — руки не доходили. Но в конце концов все же выбрал время и появился в ее келье собственной персоной, чтобы не приглашать к себе со всеми бумагами.

— Зашел из опасения, как бы вы не обиделись, — стал пояснять он с иезуитской улыбочкой. — Бывший директор интересовался вашими успехами, и мне не пристало отставать от него. Стараюсь придерживаться традиции преемственности.

Вступление было маловдохновляющим, и Лагутина неохотно принялась показывать документы, записи, фотографии. И пояснения ее поначалу были предельно лаконичными. Но, видя, с каким вниманием Гребенщиков просматривал материал, поверила в то, что он пожаловал без всякой предвзятости, и оживилась.

Однако Гребенщиков разрушил ее иллюзию.

— Пока я вижу только что записано, — сказал он. — А вот что написано?

Дина Платоновна открыла папку, извлекла из нее больше ста страниц, напечатанных на машинке.

— Только и всего? — уничтожающе спросил Гребенщиков. — Я был уверен, что вы подходите к концу.

Попробовала оправдаться:

— Очень много времени заняли поиски материалов в архивах. Москва, Киев, Донецк. Потом систематизация их. Кроме того, я опросила десятки людей, и не только опросила, но и перепроверила все, что узнала от них.

Гребенщиков прочитал несколько страниц на выбор.

— Вас замучила диссертационная точность, а она тут ни к чему. Это не научный труд, это литературная поделка. И извольте поторапливаться. А чтобы создать вам устойчивый стимул, вменяю в обязанность каждую пятницу после очной оперативки приносить написанное мне на просмотр. Так и вы, и я быстрее установим, не зря ли наняты вы на эту работу.

И надо же было! На столе у Лагутиной захрипел динамик, который Гребенщиков принял за обычную радиоточку. Послышалось характерное щелканье и отсчет цифр: связисты проверяли аппаратуру перед селекторным совещанием.

Гребенщиков навострил уши.

— Это что, служба подслушивания?

— А вам не кажется, Андрей Леонидович, что я должна быть в курсе заводских событий? — проговорила Лагутина с достоинством. — Кстати, это инициатива Валентина Саввича, преемственности традиций которого вы придерживаетесь.

— Збандут тут перемудрил. Ни к чему вам это приспособление.

Но Лагутину оказалось не просто загнать в тупик.

— Кстати, мне придется отметить и вашу роль в истории завода, — нашлась она.

Холодные глаза у Гребенщикова. Но в этот момент они оледенели — истинный смысл брошенной фразы проступал слишком явно.

— И вы считаете, что для этого необходимо выслушивать заводские распри? — тотчас парировал он. — Не поддавайтесь соблазну любопытства. Впрочем, я помогу вам преодолеть его.

И на самом деле помог. Приказал убрать динамик.

Только один день в неделю, и то всего несколько часов, Гребенщиков был терпеливым, внимательным, даже кротким. Это случалось по вторникам, когда он вел прием рабочих по личным вопросам. Неважно, что такого рода деятельность он считал зряшной тратой времени и нерациональным расточительством нервной энергии руководителя. Важно, что каждого, кто попадал к нему, он выслушивал, не перебивая, и если отказывал в просьбе, то делал это вежливо и мотивированно.