Слова Збандута отрезвили ее, как холодный душ. Она постепенно овладевала собой.

— Зачем вы приехали? — спросила обыденно.

— Пожать вам руку на прощанье.

— Как сестре в пережитой житейской борьбе.

— Хотя бы…

Она усмехнулась.

— Что ж, жмите.

Он взял ее холодную, будто неживую руку с тонкими, длинными пальцами, подержал, как беспомощного птенца на раскрытой ладони, опустив голову, прижался губами.

Еще издали заметив у дома Лагутиной черную директорскую «Волгу», Рудаев круто затормаживает машину, прижимает ее к тротуару. Глупо проехать мимо — все равно кто-нибудь заметит, хотя бы шофер, глупо стоять и ждать, словно соглядатай. Все глупо. Но он стоит и ждет.

Вскоре из калитки выходит Збандут. Задумчивый, подавленный, он долго топчется, глядя во двор, как будто собирается вернуться. Вынув папиросу, чиркает спичку за спичкой, но они не загораются. Остервенело бросает коробок на землю, лезет в машину.

Странное безразличие овладевает Рудаевым. Видеть Лагутину сразу расхотелось. «Позволь, ничего особенного не произошло, ничего не добавилось, — внушает он себе. — Всякий воспитанный человек заедет попрощаться». И все равно заходить не хочется. А подспудно вызревает еще один затормаживающий мотив: неразумно появляться вслед за Збандутом, когда образ его не размыт хоть несколькими часами разлуки. И можно ли врачевать такую болезнь во время обострения?

Не включив мотора, Рудаев проскальзывает по спуску вниз.

Напрасно ждал он Лагутину в то субботнее утро, напрасно волновался, переживая их встречу во всех вариантах, какие могла подбросить фантазия. Она не пришла. Не пришла и на следующий день. А когда он постучался к ней в дом, не вышла.