ГЛАВА 3

По занимаемой должности Алла Дмитриевна Гребенщикова не принимала участия в селекторных совещаниях. За работу всех лабораторий завода отчитывался заведующий центральной лабораторией. Но ежедневно в одиннадцать она приходила в кабинет начальника мартеновского цеха и слушала, как проводит эти совещания муж. Поскольку она исподволь наблюдала за Галаганом, ей казалось, что муж измывается над ним больше, чем над кем-либо другим. Алла старалась в эти минуты не встречаться с Галаганом глазами, чтобы не усугублять его горечь, а еще потому, что сама сгорала от стыда за мужа. К счастью, Галаган понимал ее и даже успокаивал:

— Не сокрушайтесь, Алла Дмитриевна. Тут уж ничего не поделаешь. Натура такая. Нравится человеку всех изображать олухами, чтоб на этом фоне торчать пупом.

Все попытки урезонить мужа заканчивались ссорами. А урезонить нужно было во что бы то ни стало. Ради него же. Метод, которым он пользовался, недовольство, которое вызывал, в конце концов могли обернуться против него самого. В душе у Аллы поселилась тревога и не давала дышать спокойно. Угнетало и сознание собственного бессилия. Она чувствовала себя как пассажир в машине, у которой отказали тормоза. А поговорить было не с кем и поплакаться некому. Друзей у нее здесь так и не завелось. Вокруг их семьи давно выросла и разрасталась стена отчуждения.

Как-то на лестничной клетке в заводоуправлении Алла столкнулась с Лагутиной и поначалу даже немного оторопела, не зная, как та отнесется к ней.

Они не виделись давно, хотя и симпатизировали друг другу. У каждой свои дела, свои заботы, да и общаться открыто не представлялось возможным — Лагутину не выносил Гребенщиков, а делать тайну из их встреч было унизительно.

— Пойдемте ко мне, — предложила Лагутина, тепло пожимая Алле руку.

Изменилась Дина Платоновна с тех пор, как они виделись последний раз. Потускнела. Появилось горестное выражение на лице, опустошенными стали глаза.

— Что с вами? — спросила Алла. — Приболели?

— Просто хандра одолела.

— Небось допекает мой супруг?

— А кого он не допекает? Ну, что у вас? Как ребята?

— Ребята — как все ребята. Шалят в школе, шалят дома. Но учатся очень хорошо, хотя не прилагают особых усилий.

— Наследственность…

— Светлану отдала в балет к Сениной. Показала ей «Муху-цокотуху» в исполнении малышей, и с того времени не стало в доме покоя: танцевать — и баста. Впрочем, я и сама об этом не раз подумывала. Отец возражал — она ведь еще музыкой занимается, но мы выступили против него единым фронтом и победили. — Слово «победили» Алла проговорила так торжественно, что было ясно: одерживать верх ей удается редко и с большим трудом.

— Вам надо бы одержать над ним еще одну победу, — вымученно улыбнулась Лагутина. — Это было бы благое дело как для него, так и для коллектива.

— Вы что имеете в виду?

— А вы сами не догадываетесь?

Алла наклонила голову.

— Пробовала. Но разве он поддается увещеваниям? — Сказано тихо, а прозвучало как крик. — Все мои атаки ни к чему не приводят. После каждого крупного разговора он объявляет мне «холодную войну» и дуется по неделям. Нет, жена в этих вопросах… Притормозить его может только что-то извне. Пока почему-то все терпят. Огрызаются полегоньку, но чтобы кто-нибудь дал решительный отпор… Ну хотя бы ваш Рудаев. Почему он молчит?

— Он уже не мой… — В голосе Лагутиной послышалось отстоявшееся страдание.

— Дина Платоновна, милая… — Алла запнулась, не зная, что предположить.

«Значит, далеко не всем известно о нашем разрыве», — со странным облегчением подумала Лагутина и тотчас пожалела, что проболталась, — Алла ждала уточнения.

— Все на свете имеет свой конец… — как-то неопределенно произнесла Лагутина. — Что касается отпора… Не судите походя. У нас люди щадят авторитет руководителя, даже если он сам его не щадит. — Лагутина смотрела на Аллу и в то же время мимо нее. — Только этим можно объяснить их смирение. И очень жаль, что он этого не понимает. Уверен, что всех задавил страх, и это его вполне устраивает.

— Не мешало бы, чтоб его кто-то встряхнул. — Глаза Аллы, только что сухие, наполнились слезами. — Будь проклято это директорское кресло! Сел в него — и как подменили.

— Эх, Аллочка, да разве кресло портит человека? Человек портит кресло, — беспощадно проговорила Лагутина. — Валентина Саввича не испортило, потому что он принадлежит к категории людей, которые, получив власть, радуются представившейся им возможности по-доброму влиять на человеческие судьбы, оказывать ощутимую помощь. Иными словами, употребляют свою власть во благо. А если и прибегают ко злу, то лишь затем, чтобы пресечь зло.

— Для меня всего ужаснее крушение надежд, — продолжала Алла, захлебываясь от напирающего желания высказать все до самого донышка. — Я всерьез поверила, что Андрей стал другим. Он и в цехе последнее время был терпим, и как главный. А вот освободился от сдерживающего начала — и сбросил с себя маскировочный халат. Но что я чувствую себя обманутой — в этом нет особой беды. Хуже, что все чувствуют. Накопится недовольство, перейдет «критическую величину» и обретет свойства урана…

«Нет счастья на земле, — думала Лагутина, рассматривая благородный, чеканный профиль Аллы. — Казалось бы, что еще нужно этой женщине? Красива, обеспечена, воспитывает детей. И — директорша, в чем многие видят вершину благополучия. А как глубоко несчастна…»

Взгляд Дины Платоновны сделался вдруг напряженным, у губ врезались трудные складки. Ее собственное состояние было не лучше, чем у Аллы. Алла уже излечилась от любви и свыклась со своим положением, а ей еще предстоит излечиваться и свыкаться. К тому же и работа из-под палки, которую занес над ней Гребенщиков, стала до тошноты противной.

Посмотрела на Аллу безразличным взглядом — собственные чувства отпускали ее нехотя.

— Я боюсь совсем не того, чего боитесь вы. Вы — взрыва, а я — что он не произойдет. Люди — существа, сотканные из противоположностей. С одной стороны, им все надоедает, с другой — они ко всему привыкают. Сейчас они терпят из такта, потом будут терпеть из привычки. И, может быть, совершенно напрасно грядущее рисуется вам темно. Дело в том, что оценка руководителя снизу сплошь и рядом не совпадает с оценкой сверху. Оттуда видят показатели и не видят, какой ценой они достигаются. Пройдет время — и не исключено, что вашего мужа пригласят в министерство.

— Такое не случится.

— А кто мог предположить, что он станет директором? Мы только и знаем, что ничего не знаем…

— Случайное стечение обстоятельств.

— Теперь может произойти не случайное — он вышел на орбиту.

Алла ушла от Лагутиной несколько успокоенной — поделилась своим настроением, выговорилась. Но мысль о том, как истребить в муже мерзкую привычку шельмовать своих подчиненных, еще больше стала сверлить ее.

Над этим вопросом ломал голову и Подобед. Разнузданность Гребенщикова ставила его в довольно щекотливое, если не глупое положение. Он слушал, как распаляется Гребенщиков на селекторных совещаниях, присутствовал на очных директорских оперативках, но в их ход не вмешивался, считая подобные действия нетактичными, и тем самым как бы одобрял поведение директора. Он сделал несколько попыток провести с Гребенщиковым вежливую душеспасительную беседу, однако из этого ничего не вышло. Гребенщиков грубил и обрывал его. Оборвал и последний раз, сказав:

— Я больше лет проработал, чем вы прожили, и не вам учить меня. Подыщите для проповедей другой объект. А с подчиненными я обращаюсь так, как они того заслуживают.

От намерения вызвать Гребенщикова на партком и сообща устроить там головомойку Подобед отказался — не хотел подвергать того массированному обстрелу, опасаясь, что разгорятся такие страсти, которые трудно будет потом погасить.

И он решил действовать сам, но уже по-иному: использовать против Гребенщикова его же оружие — грубость.

Однако прежде чем открыть военные действия, надо было утрясти два вопроса мирным путем. С них Подобед и начал, когда появился у Гребенщикова.

— С вами Збандут делился своими планами насчет строительства пансионата на берегу моря? — спросил он.

Ответ короткий, как мгновение:

— Оно не запланировано.

— Реконструкция аглофабрики тоже не была запланирована, а между тем Збандут ее начал.

На лице у Гребенщикова появилась неопределенная гримаса. Ее можно было истолковать и как снисходительное сочувствие, и как мягкое недовольство.

— Я не сторонник маниловщины. Я считаю, что тратить средства нужно лишь на то, что дает дополнительную продукцию. Затрата рубля должна быть экономически оправдана.

Манера Гребенщикова вести разговор в таком тоне, как если бы перед ним сидел назойливый проситель, раздражает Подобеда, но, пересилив себя, он переходит к другому вопросу — просит объяснить, почему бездействует технический совет при директоре завода.

— Это рудиментарный орган, абсолютно бесполезный, — ответил Гребенщиков скороговоркой и после паузы снизошел до обстоятельного объяснения, почему он так думает. — Вам, должно быть, понятно, что сто малоэрудированных людей не могут заменять одною эрудированного. Техсовет как раз является примером того, когда количество не переходит в качество. К тому же он создает у участников неверное впечатление, будто они играют какую-то роль в управлении производством.

— Они приучаются управлять производством, — поправил его Подобед.

Техсовет был для Гребенщикова как кость в горле. Уже достаточно того, что породил его Рудаев, руководил им Рудаев и всячески покровительствовал Збандут. Надежда на то, что техсовет умрет той естественной смертью, которой умирают различные необязательные надстройки, или, как язвительно называл их Гребенщиков, «пристройки», не оправдалась. Но распускать этот орган было рискованно — такую акцию непременно осудил бы партийный комитет.