Над ручьем, где выгнулся мостик, Мамаев оставил троих, стеречь вспышки, сам с Егором Брагиным пополз дальше, к учебным окопам, отрытым еще весной: из них удобнее всего наблюдать за городом и держать на прицеле колокольню.

Егорка приотстал немного, барахтаясь в сугробе, скосил глаза вбок. У ограды, обшитой толстенными досками, стоял офицер, не мигая, смотрел в упор. Выдернув нож, Брагин подобрался, готовый к прыжку, и только тогда его осенило: да то ж убитый, чудак-человек! Подстреленный во время вчерашней контратаки, не упал, привалился к заплоту, олубенел…

Вот наконец и окопы. Свалились в крайний, полежали, отдыхали после дьявольски трудного пути по заносам. За спиной догорал подожженный кино-мираж «Иллюзион». Снег то розовел при отблесках пожара, то голубел, то наливался темной синевой.

— У тебя сколь обойм? — спросил Егор, шумно отдуваясь.

— Шесть, а у тебя?

— Ого, целых восемь!

— Не жирно… С голыми руками долго не повоюешь, Черт, когда она встанет, мать-Ангара? На той стороне — и пушки, и гранаты. И партизаны Зверева подвалили всей армией.

Егорке не сиделось. Перекатился в соседний окоп, с тихим возгласом выволок тяжелую офицерскую шубу.

— Глянь-ка, что я нашел! Сверху — сукно английское, снизу — мех, и какой!

Мамаев обеспокоенно приподнялся над бруствером.

— Не иначе белый секрет сидел до нас. Чуешь, Егор?

А тот глаз не мог отвести от находки, щупал, гладил мех. Эка барашек вьется, кольцо к кольцу… А сукно-то, сукно! Век носи — не сносишь: детям останется, внуки будут щеголять как в новой!

С собора неожиданно застучал пулемет, вывел длинную белую строчку перед окопом.

— Так и есть, засекли, гады… Теперь меняй позицию. А ну, за мной.

— Погодь, я сейчас, только вот ее…

— Брось, не поганься!

Егорка едва не плакал, все еще держась за воротник роскошной шубы. «Эх, Лукич! Добро пропадает ни за грош, ни за копейку!» Мамаев привстал, готовясь покинуть окоп, и снова загремела пулеметная очередь. Пули, попадая в обледенелые стволы деревьев, с визгом летели по сторонам. Одна зацепила Мамаева. Он ойкнул, медленно осел на бок. Егорка стащил его вниз, прислонил к стенке, негнущимися пальцами расстегнул на нем шинель, и при виде крови, что порскала из простреленной шеи, голова его пошла вкруг. Он смотрел на неподвижного Лукича, не зная, что делать, приговаривал: «Ой, господи! Ой, боженьки мои!»

Мамаев слегка пошевелился.

— Ты… чего… стонешь?

— Да ведь прямо в шею. Кровища струей… Ой, господи!

— Не сепети, спокойно… Пакет при себе?

Егор не помнил, как достал индивидуальный пакет, перевязал Мамаева.

— Кончил?

— Угу… — Брагин ошалело повел головой вправо-влево, на глаза ему попалась роскошная офицерская шуба. Он рывком подтянул ее, укутал Мамаева, улыбнулся. — Как, тепло?

Под усами товарища мелькнуло что-то вроде иронии. «Не надо… Еще испачкаю, а она денег стоит…».

В груди Брагина вскипела крутая злость. Побурел, задергался, крикнул сорванным голосом:

— Пускай она сгорит, понятно? Тебе понятно?

— Кажется, дошло… Где мой карабин? Передерни затвор, дай сюда… — Лукич обеими руками прижал карабин к груди, утомленно смежил веки. — Теперь ступай за ребятами.

Брагин метнулся было прочь и застыл на месте. Кто-то быстро полз по ту сторону заплота, шумно отдувался, как совсем недавно они с Мамаевым.

— Стой, кто идет?

— А ты кто? — сиплый, знакомый голос.

Егорка ахнул, без сил привалился к брустверу. В проломе, из-за ограды, багровел своей круглой рожей Мишка Зарековский. Узнал его и тот, иначе б не полез так смело под сторожкое дуло винтовки.

— Гоха! — Зарековский сел, отряхиваясь от снега, растроганно заморгал. — Здорово, паря. Ай да встреча, и снова в саду. Ты, стало быть, оттель плывешь, а я — отсель.

Брагин по-прежнему держал его на мушке.

— Здорово, коли не шутишь.

— Ха, давненько не виделись. Ты один?

— А тебе что за дело?

— Ну вот, к нему по-свойски, а он медведь медведем! — Зарековский обиженно свернул нос. — Покурим, что ли?

Помедлив, Егорка опустил дуло. У Зарековского, по всему, не было на уме ничего дурного. Да и с чего ему быть? Они, кажется, никогда не ссорились: ни в деревне, ни в школе Нокса. Ну, судили о многом вразнобой, стояли не вровень: он щеголял в синей нарядной борчатке, ты — в отцовском зипуне, а все-таки дружили. Сейчас встретились врагами, но стрелять в земляка — на такое ни у кого из них рука не подымется. Вот и Мишка это прекрасно понимает…

Зарековский вынул из кармана пачку сигарет, бросил одну: «Лови!» — потом переправил по воздуху коробок со спичками. Он затянулся, померцал кошачьими зрачками.

— Каков, а?

Посмаковал дымок и Егорка, вникая во вкус.

— Да-а-а. Слабый, но приятный. Ты мне еще сигаретку дрюхни, про запас. Без курева четвертый день… — сказал он и улыбчиво, как встарь, вгляделся в кирпично-красное обличье Зарековского. — Где щеку-то рассадил, в каком кабаке?

Тот медленно прикоснулся рукой в замшевой перчатке к шраму, выругался.

— Хорош кабак! Братец твой угостил перед осенью…

— Степка? — Егор подавился дымом. — Ты его видел?

— На Лучихинском яру. В засаде был, гад, при пушке самодельной.

— А после? — спросил Егор.

— Выпалил и бежать без оглядки. Ноги длинные, унесли и на сей раз! — Мишка угрюмо засопел.

— Теперь, что же… в городе, у капитана Белоголового?

— С ним. Он и везет за всех. Остальные — предатель на предателе. И мастеровые и Решетин преподобный… А генералы еле поворачиваются… На Чукотский нос драпать — одно осталось! Ну, а тебе, Гоха, каково в новой шкуре? Да не отвечай, дело внятное: не пойдешь — к стенке.

— Нет, я по своей воле, Мишка! — прерывисто молвил Егор.

— Врешь…

— Ей-богу!

— Ах, вот оно как… — Мишка далеко отбросил окурок, в его руке блеснул револьвер. — Тогда молись, Брагин!

— Миха, — оторопев, прошептал Егор. — Мы ж с детства, с пеленок…

— Молись, не то сдохнешь по-собачьи! — Зарековский обернулся назад, к пролому. — Господин капитан, ко мне! Я их голыми…

Сухо щелкнул выстрел, — чуть ли не над ухом Брагина, — оборвал торжествующий зов. Мишка со стоном перегнулся, полез в пролом, оставляя за собой кровавую полосу. Из дула мамаевского карабина вытягивался терпкий дымок.

— Зачем ты его, Лукич? — вырвалось хриплое у Егора.

— Получил… что просил… змей!

— Да он, может, попугал просто-напросто…

— Время… не такое… — Мамаев смолк, видно, снова потерял сознание.

От берега на выстрел подползли четверо, среди них — Таня, с нарукавной повязкой медсестры. Она спрыгнула в окоп, склонилась к Мамаеву.

— Дядя, отзовись… Дядя, родненький! — и знобким, не своим голосом: — Давайте брезент…

Кровь гулко застучала в висках молодого Брагина. Он во весь рост поднялся над окопом, погрозил винтовкой в сторону собора, крикнул:

— Га-а-ады… Сволочи… А вы попробуйте со мной!

Застрекотал пулемет.

Егор ненадолго пришел в себя ночью, среди каменных стен полуподвала, в душной, пропитанной чем-то острым тьме… Почему он здесь, а не на Ушаковке, с ротой, что стряслось, какая новая беда, и кто это стонет?

Он шевельнул правой рукой — цела, хоть и налита странной слабостью, с трудом поднес ее ко лбу, и перед ним вскружились огненные мухи…

Снова очнулся он в просторной комнате, на ослепительно белой постели. В окна, расписанные морозной вязью, вливался день, и вместе с ним из-за реки наплывал гул артиллерийской канонады.

Сосед, маленький кочегар, вздрагивал при каждом выстреле, рывком сбрасывал одеяло на пол.

— Во, опять! Пропали наши головы, бой в самом Глазкове!

К нему подошла Таня, успокаивая, заговорила о раненой ноге. Медсестру поддержал сосед напротив, грубовато прицыкнул на кочегара. Тот не слушал никаких резонов, долдонил свое:

— Ребята сказывали… дикая дивизия Семенова прет, с двумя бронепоездами… Останови такую силу! Налетят — всем будет обстраган… Им-то хорошо!..

Морщась от сильной головной боли, Егорка спросил: кому им?

— На здоровых ногах!

— Двум смертям не бывать, одной не миновать, — рассудительно молвил сосед напротив.

— А если я не хочу? Не хочу-у-у?

Просто удивительно, до чего терпеливой была Таня. Егор на ее месте давно бы сгреб кочегара за шиворот, выкинул в коридор, а она ласково уложила его, поднесла воды в граненом стакане.

— Спасибо, сестра… Эх, сестрица-а-а! Говорят, полк япошек… от Байкала, сычевцам на подмогу. Понимаешь, к чему… идет? К погибели общей! И мы первые под шашки угодим… Вон, и егеря назад. Вчерась к нам перебегли, ноне до генералов, на кукорках!

У Егора лопнуло терпение.

— Жаль, тебя не прихватили, за компанию!

Кочегара будто подбросило чем-то. Ощерился злобно, прохрипел:

— А сам… сам из каких? Ребята, что ж получается? Беляк — пролетарию… — Он люто покосился на Брагина. — Видел тебя, знаю! Английская одевка-обувка, еда на убой… Не разразись буря — мордовали б нашего брата…

— Дура! Они восстали вместе с нами!

— Припекло со спины — восстали! — Кочегар заскрипел зубами, словно ел свежую, только-только с гряды, капусту. — Не верю! Проиграем бой — продадут ни за грош.

Сосед напротив покивал Егору:

— Ты, унтер, не серчай. Адмирал у него семейство под корень вывел, а тут еще с ногой… Ну, что твой котелок? Ох, и орал же ты, когда шапку кромсали в клочья. Понаделала делов разрывная!

Таня, стоя у окна, вдруг всхлипнула.

— Эй, девка! — упрекнул пожилой раненый. — Ободряла, ободряла, а сама в рев?

— Просто… блажь. Успокойтесь, — Таня вытерла глаза концами белой косынки, строго свела брови.

За дверью — чьи-то быстрые шаги, громкий спор, ядреный, раскатами, смех. Пахнуло вьюжным ветерком, смоляным духом костра, и на пороге палаты глыбой возник Степан Брагин, в щегольской венгерке со шнурами, при сабле и маузере. Таня преградила дорогу.

— Сестрица, ну, будь милосердной, впусти, — весело басил он. — Мы — ниже воды тише травы… — Степан повел плечом, увидел брата, загремел на всю комнату: — Вот он, шельмец!