Дорыдают

заупокойные

голоса,

И разверзнутся –

всеохватывающе и тускло –

Дали рыжие

и чугунные небеса.

И встает он – и непомерный, и непохожий,

Кровью царствования

вскормленный

исполин,

Заложивший

неколебимейшее

из подножий

Уицраорам

приближающихся

годин.

Он другую, еще невидимую нам глыбу

Поднимает

на богатырские рамена,

Он несет ее к уготованному изгибу

Мощной крепости,

что под Русью

возведена.

И он видит в нечеловеческие зерцала,

Из страдалища

в нашу русскую

вышину:

Вот, гигантское овеществление замерцало,

Покрывающее

родительскую

страну.

И усилием тысячеруким, тысячеглавым,

В человечестве,

содрогнувшемся

от грозы,

Камни медленно созидающейся державы

Опускаются

в предназначенные

пазы.

1950

Часть первая. ПОДМЕНА

1

Помнит Русь века многометельные;

Но ветрами бедствий, зол и вин

К ней вторгались бури запредельные

Так открыто – только сквозь один.

В веке том нет ясного луча,

Дым пожаров небо заволок,

И смотри: двоится, трепеща,

Летописный выкованный слог.

2

Чуть свернешь, покинув тропы торные,

К откровенью Смуты – и на миг

Будто злое зелье наговорное

Обожжет из кубка древних книг.

Кто чертил, тоскуя и крестясь,

Этих строгих строк полуустав,

И зачем таинственная вязь

Замолкает, недорассказав?

3

Не узнаешь о смиренном имени,

Не найдешь следов в календаре,

Только вспомнишь стих о вещем Пимене

В хмуром Чудовом монастыре.

И пройдут, личинами разрух

Кровь потомков в жилах леденя,

Силы те, что опаляли дух

Языками адского огня.

4

Не застыл для нас громадой бронзовой,

Не предстал, как памятник добра,

Этот век – от Иоанна Грозного

И до Аввакумова костра.

Но досель Россия только раз

Взор во взор вперяла, задрожав,

Духам тем, что движут судьбы рас,

Взлет культур и мерный ход держав.

5

Где начало? Сможем ли прозреть его

В заунывных песнях нищеты?

В орлей думе Иоанна Третьего?

В скопидомстве зорком Калиты?..

Нет начала! Только тяжкий ход,

Вязких троп ухабистый сувой,

Только медленный, из рода в род,

Крестный путь к задаче мировой:

6

Раздвигать границ заслоны ржавые

На Урал, на Каспий, на Югру,

Бросить жизни великодержавию,

Как швыряют с маху зернь в игру;

Покорить для будущих забав

Лесовую ширь материка,

Где пока – лишь шум поемных трав

Да медвежья поступь казака.

7

Демиург, что ради света Отчего

Нас творил веками с высоты –

В ком он, где? Черты другого зодчего

Проступали сквозь его черты.

Не предстательствуя, не целя,

Заглушая истинную весть,

Хмурил он крутую бровь Кремля

И лелеял только то, что есть:

8

То, что есть – и то, что до Помория

Прошумело словом "Третий Рим",

Для чего под вьюгами истории

И поднесь таинственно горим.

Но слилась в надменном слове том

Искони в нас дремлющая цель

С сатанинской ложью о благом

Самодержце градов и земель.

9

Пусть мыслитель из столетий будущих

Обернувшись, глянет на Москву –

Третий Рим в парче, в охабнях, рубищах,

С дымной мглой видений наяву,

И наукой, незнакомой нам,

Мир былой разъемлет на слои,

Прочертив по древним временам

Магистрали новые свои;

10

Обоймет строительство вседневное,

Бурных будней пенный океан –

От светлиц с светланами-царевнами

До степей, где свищет ятаган;

Уяснит наш медленный рассвет

И укажет, в ком и отчего

Сквозь народ наш волил Яросвет,

В ком и как – соперники его.

11

Он укажет потайные признаки

Этих воль – в делах и в словесех,

В буре чувств, умчавшейся как призраки,

Но когда-то явственной для всех;

Он научит видеть сквозь клубы

Исторического бытия

Гнев чудовищ, ставших на дыбы,

И премудрость ангельского Я.

12

Но метаться средь горящих образов

Осужден художник и поэт:

Нет стиху в сердцах отзыва доброго,

Если он пожаром не согрет;

Если воля мастера-творца

Власти образов не вручена,

Если утлый разум гордеца

Исчерпать их силится до дна.

13

Тщетно пробует фантасмагорию

Он вместить в трехмерно-сжатый стих,

Ропот волн в морях метаистории

Отразить бряцаньем строк своих.

В бурю света ввергнут и слепим,

Он немеет перед мощью той,

И бушуют образы над ним,

Над его словесною тщетой.

14

Предаю мой стих обуреваемый

Вашей чудной воле до конца;

Трепеща, рассудок омываю мой

В вихре золота и багреца.

Отрекаюсь – ваш безмерный сонм

Низводить в размеренный чертеж,

Вы, о ком клокочущий мой сон

Ни в каких сказаньях не прочтешь!

15

Иль не верю вам? ищу награду ли?..

О, любых блужданий боль и тьму

Ради мига вашей райской радуги,

Как тяготы искуса, приму!

Уже сердце испепелено

В черный уголь пламенем судьбы,

И достойным сделалось оно

Для священной вашей ворожбы.

16

Вот, спускаюсь, через грусть кромешную,

Вглубь, по творческому ведовству,

В многострастную, и многогрешную,

И юродствующую Москву.

И мерцают, светятся в стихе

Очи прадедов за вечной тьмой –

Жизнь тех душ в метаньи и в грехе, –

Незапамятнейший опыт мой...

17

...Зла, как волк, над градом ночь безлунная.

По дворам – собачьих свор галдеж.

Эка тьма! Везде болты чугунные,

И от дома к дому не пройдешь.

По Кремлю, где лужи невпролаз,

Как слепые бродят сторожа,

И заклятьем кажется их глас

Против мрака, – бунта, – грабежа.

18

Круговой повтор моленья ровного –

Помощь силам, скрытым в естестве:

– ...Сна безбурного... и безгреховного.

Молим Спаса... матушке Москве... –

От застав, лучами, по стране,

В чернотроп, в чаробы, в пустыри

Гаснет голос о безгрешном сне

Костроме... Воронежу... Твери...

19

Ночь в исходе. Колокол к заутрене

Забренчал у Спаса-на-Бору.

Во дворце – застойный сумрак внутренний,

Свечи... вздохи... шорох по ковру.

Ветер. Ширь. На глыбах серых льдин

Чуть заметный отсвет багреца...

А уж он спускается один

Ступенями Красного Крыльца.

20

Хмурый отрок. Взор волчонка. Зарево

Из-под cтрешен стрельчатого лба.

Именуют пышно "Государь" его,

А на деле травят, как раба.

И никто не хочет знать, что он

Будет Божьим пастырем Руси,

Что над ним таинственно зажжен

Чей-то взор, как Веспер в небеси!..

21

С детских лет – язвящий зов владычества,

Сжатых чувств шипы и острия;

Жгучий сплав варяжского язычества

С византийской верой: Бог и Я.

Эта вера тверже всех кремней.

Эта мысль остра, как лезвее.

В лихолетье отроческих дней

Он точил над книгами ее.

22

Шаг еще – и за речной излукою,

Сине-алым маревом замглен,

Спящий мир шатров, шеломов, луковиц

Тихо встал на красный небосклон.

Это место он любил всегда.

Здесь так ласков ветер к голове,

И – любовь ли, нежность, теплота,

То ли злоба знойная к Москве?..

23

Встал. Глядит. А уж вдали, по слободам,

Залились хвалой колокола,