Окоем поплыл гудящим ободом,

Купола плывут на купола,

Голоса сливаются над ним

От застав, монастырей, звонниц;

Ни один из них не различим

В этой стае медногласых птиц;

24

Будто мерным взмахом глыбы золота

В горнах неба ангелы куют,

И, от глыб отторгнуты, отколоты,

Волны звуков мчатся и поют,

В каждый терем, в каждую корчму,

Сквозь зубцы несутся напролом, –

То ему, ему, ему, ему!

Указующий судьбу псалом!

25

Да, он знает, помнит до рождения,

Этих дум ни с кем не разделя,

Солнце Мира в мощном прохождении

Над венцом Небесного Кремля.

Он – оттуда! Он – один из тех,

Кто играл там мальчиком в саду,

Слыша в кущах серебристый смех,

И о нем тоскует, как в бреду!..

26

Тех святынь заоблачное зодчество –

Первообраз башням и церквам;

Русским душам грезятся пророчества

О пресветлых праведниках там.

Некто грозный, как небесный свод,

Вскинув длань с трикирием светил,

На схожденье вниз, в круговорот

Дольних бурь, его благословил.

27

О, попы ли темные, бояре ли

Смеют знать, какие словеса

В его дух, как молния, ударили,

А затем целили, как роса?!

Что поймут они перед лицом

Сына неба, если с вышины

Он сошел – стать пастырем, отцом,

Святодержцем утренней страны?

28

Он научит! Письмена небесные

Впишет он в кромешные сердца!

Он поднимет сонмы душ безвестные

До сиянья Отчего лица!

Он любовь, смиренье, лепоту,

Божью правду водворит везде,

Чтоб весь мир взирал на землю ту,

Светлотой подобную звезде!..

29

Звон умолк. Уже ливанским ладаном,

Плавным пеньем дышат алтари;

Замерцали в цатах над окладами

Изумруды, лалы, янтари.

И плывет широкое "Аминь",

Омывая медленной волной

Всенароднейшую из святынь –

Белый храм над юною Москвой.

30

Мимо нищих, никнущих на паперти,

Он идет, как кесарь, не спеша.

Там безбурным взором Богоматери

Да омоется его душа!

Встал на клирос, жестом строг и скуп,

Только судорогой бровь свело,

Да кривится прорезь жарких губ,

Как в падучей: больно и светло.

31

Да, так было. Пусть в угрюмых хрониках

Речь о том невнятна и глуха.

Друг, в дорогу! Осторожно тронем-ка

Ток столетий чашею стиха,

Зачерпнем духовную струю –

Скрытый бред той царственной души,

И наполним ею медь мою –

Этих строф тяжелые ковши.

32

Пусть не знает зоркая история

Тайн глубинных страшного царя:

Понял их во внутреннем притворе я,

С многокрылым Гостем говоря.

Я прочел, как вплавились они

В цепь народных гроз и катастроф, –

В те, безумьем меченные дни

Столкновенья сорока миров.

33

Эту зрелость я обрел в огне мою,

Эта память грозная свежа,

Лишь об этом скорбною поэмою

Повествую, плача и дрожа.

Не суди ж за странную тоску,

За тугой, за медленный язык:

Больно, друг, глядеть в глаза клинку

Мчащихся, как ураган, владык!

34

Созерцать, как длилось их внедрение

В тех, кем славен северный престол,

В их сердца, в их разум, слух и зрение,

В их деянья, в смену благ и зол;

Как вослед высокому творцу,

Утаив и цель свою, и лик,

Проникал в них и спешил к венцу

Провиденья недруг и двойник.

Часть вторая. ОТСТУПНИЧЕСТВО

1

Век вздымался. Истовым усердием

Воздвигался властный Домострой,

Увенчав стяжанье милосердием,

А суровство – пышной лепотой.

Вникни, стих мой, в этот грузный труд,

С беспристрастной четкостью впиши,

Как ковал Ковач тугой сосуд

Для народной веющей души.

2

Не размыла плещущая Азия,

Не затмила гордая латынь

Блеск, державность и благообразие

Этих душных варварских святынь.

Чтоб, меж изб, сияли с высоты

Куполов златые пламена,

Как блестят нательные кресты

Сквозь прорехи нищего рядна.

3

Благостройных служб великолепие

К солнцу Троицы поднимало взор,

Так любивший плыть по дикостепию

И по глади дремлющих озер.

У кого ж казацкая душа,

Кто с падорой вольной обручен –

Правь струги по волнам Иртыша!

Шли царю ясак свой да поклон!

4

Оцепляй надежной оторочиной,

Тыном злых острогов обнеси

Тех, кто был великокняжьей вотчиной,

Кто подпал царю всея Руси.

Чтоб не дрогнул богоносный град

Под ветрами чужеверных стран;

Чтоб, распахивая створы врат,

Не ворвался свищущий буран!

5

Век вздымался. Уж десница ханская

Меч былой не вырвет из ножон:

Боевой страдою астраханскою

Всенародный подвиг завершен.

Соль победы – горше всех солей;

Благо мощи – горше злого зла...

И по жилам царства тяжелей

Кровь насыщенная потекла.

6

Уже тесно в праведности, в древности,

В духоте бревенчатых твердынь;

Просит жертв Молох великой ревности,

Лишь себе глаголющий "аминь".

Сталью скреп бряцая вперебой,

Скрежеща от взмахов и рывков,

Тяжко двинулась сама собой

Глыба царства колеёй веков.

7

Кремль притих. Чуть плещется вполголоса

Говор шней, юродов да старух,

Ропот смутный босоты да голости, –

По Руси шатающийся дух.

Все о том, что будто бы Москва

Брошена ветрам на произвол,

Обескровлена, полужива

От боярских козней да крамол.

8

Вероломства их и лжепокорности

Не стерпел кротчайший из царей:

Трон и град он бросил ради горницы

В самом верном из монастырей.

Он, чьей славой свергнута Казань!

Он, чья ласка для Руси – как мед!

Он, о ком народная сказань

До суда Христова не замрет!..

9

Шевелись, Москва тысячерукая,

На боярство ненависть ощерь:

Царь Иван единой был порукою,

Что в геенну сброшен ярый зверь:

Зверь усобиц, что из рода в род

Открывал врата для татарвы,

Злая Велга, смрадом чьим несет

С преисподней сквозь земные рвы!..

10

И смятенье, горшее чем ненависть,

По боярским крадется дворам,

Все шепча, что тайная отмена есть

Плах и дыб – всем татям и ворам.

Ох, и встанут – хуже всех татар!

Уж и хлынут – с нор да с кабаков!

Шевельнут побоище-пожар,

Небывалый от века веков!

11

Вверх и вниз в колдобах переваливая,

Колымаги тронулись вдогон:

Беглеца, покорствуя, умаливать,

Возвращать строптивого на трон.

И вступают, ненависть тая,

Под нахмурье монастырских плит

Думные бояре да князья,

А с князьями – сам митрополит.

12

Но принять послушных не торопится

В золотой моленной Иоанн.

Жарко печь узорчатая топится,

За окном – промозглость да туман,

И покалывающая дрожь

Все до внутренностей леденит,

И не греет, с цветом плахи схож,

Тускло-красный, мягкий аксамит.

13

Скоро месяц – стужей, огневицею

Кто-то мучит исподволь его, –

Неочерченное, смутнолицее,

Необъемлемое существо;

Жжет как жало, рыскает как рысь,

Бьет как билом, вздыбливает сны

И доводит яростную мысль

До конца духовной крутизны.

14

Странно, да, – но это – тот, кто в юности

Как архангел пестовал царя,

Алконостами да гамаюнами

Дни боярских козней озаря;

Кто в деяньях милостыней цвел,

Кто шептал о святости в тиши,

Кто любовь Анастасии ввел,

Как весну, в снега его души.