Летописцам времени того?..

А внизу, в тиши своих хором,

Став как воск от гложащей тоски,

Множит царь опричным колдовством

Твоих буйных конниц двойники.

41

Оборвется в доме дело всякое,

Слов неспешных не договорят,

Если черной сбруей мерно звякая

Пролетит по улице отряд.

Врассыпную шурхнет детвора,

Затрясется нищий на углу,

И купец за кипами добра,

Словно тать, притихнет на полу.

42

В шуме торжищ, в разнобойном гомоне

Цвет сбегает с каждого лица,

Если цокнут вороные комони

По настилу ближнего крестца.

В кабаках замолкнет тарнаба,

В алтаре расплещется сосуд

И в моленных княжеских – до лба

Крестный знак персты не донесут!

43

Вскочат с лавок, кто хмелел на празднике,

И с одра – кто в лихоманке чах,

Если, молча, слободою, всадники

Мчатся мимо в черных епанчах.

Прыть былую вспомнят старики,

Хром – костыль отбросит на бегу,

И у баб над росстанью реки

Перехватит дух на берегу.

44

В землях русских след нездешний выбили

Не подковы ль конницы твоей,

Велга! Велга! призрак! дева Гибели!

Угасительница всех огней!

Разрушительница очагов!

Мгла промозглая трясин и луж!

Сыр-туман ямыг и бочагов

И анафематствованных душ!..

45

Раздираем аспидами ярости,

Только кровью боль свою целя,

Приближается к пустынной старости

Черновластник смолкшего Кремля.

Вей метелью, мутно-белый день,

Ширь безлюдных гульбищ пороши,

Мчи в сугробья дальних деревень

Мерный звон за упокой души:

46

О повешенных и колесованных;

О живьем закопанных в земле;

О клещами рваных; замурованных;

О кипевших в огненной смоле.

За ребят безотчих и за вдов;

За дома, где нынче пустыри;

За без счета брошенных с мостов

В скорбном Новгороде и Твери.

47

Об отравленных и обезглавленных!

О затравленных на льду зверьем!

По острогам и скитам удавленных,

Муки чьи в акафистах поем;

И по ком сорокоустов нет –

Отстрадавшихся по всей Руси, –

Боже милостивый! Боже-Свет!

Имена их только Ты веси.

48

Но помины – разве заглушат они

Темный шорох шепчущихся толп?

Сваи царства пышного расшатаны

И подточен благолепный столп.

И давно уж над судьбой царя

Догорел нерукотворный свет:

Отблеск пурпура и янтаря

Снял с помазанника Яросвет.

49

А по избам, теремам, по девичьим,

В городки, в поля, в лесную крепь:

– Братья! страшно! Царь убил царевича!

Рвется, рвется Рюрикова цепь!..

Рвется, да. И прямо в очи всем

Взглядывает всенародный Вий,

Недвижим, неумолим и нем –

Непреложный фатум тираний.

50

И уже над вестниками новыми

Уицраор трудится внизу,

Чтоб сумело царство с Годуновыми

Перемочь расплату и грозу.

И, уже никем не охранен,

Предоставлен року своему,

Скоро отрок углическим днем

Слабо вскрикнет в дальнем терему.

51

Друг мой! спутник! Режущими гранями

По стиху всё ниже сходим мы.

Больно быть в мечте и в жизни странником

По кругам национальной тьмы!

Как устал я от подмен и зол

На российской сбивчивой тропе,

От усобиц, казней, тюрьм, крамол,

От безумных выкриков в толпе!

52

Удалиться б в радость песнопения

О просторах, брезжущих вдали,

О приходе праведного гения,

Светоносца, в ночь моей земли!

О любви; о расторженьи уз;

О скончаньи тираний и царств;

О планете, сплавленной в союз

Совершеннейших народоправств.

53

Над снегами горных стран Истории

Блещет пик – вершина новых дней:

Все, что было, все, что есть, – предгория

К выси той и к Солнцу солнц над ней.

Вижу срок, предызбранный уже,

Отдаленную его зарю

И на предпоследнем рубеже

О взыскуемом заговорю.

54

Но не отрекусь от злого бремени

Этих спусков в лоно жгучих сил:

Только тот достоин утра времени,

Кто прошел сквозь ночь и победил;

Кто в своем бушующем краю

Срывы круч, пустыни пересек,

Ртом пылающим испив струю

Рек геенны – и небесных рек.

55

Может быть, столь пепелящим опытом

Не терзалась ни одна страна,

Гиком, голком, трубным ревом, топотом

Адских орд из века в век полна.

Горек долг наш – этот гул и вой

Претворять в гармонию, в псалом,

И не скоро отсвет заревой

Заблестит над сумрачным стихом.

Часть третья. ИТОГ

1

Зла, как волк, над градом ночь безлунная,

По дворам – собачьих свор галдеж.

Эка тьма!.. Везде болты чугунные,

И от дома к дому не пройдешь.

По Кремлю, где лужи невпролаз,

Бродит стража, слушая тайком:

Льется клирный, многоскорбный глас

Из царевых холеных хором.

2

Черным хором иноков соборован,

Сам отныне в черном клобуке,

Удаляясь с каждым мигом, скоро он

Поплывет по огненной реке.

Он гниет. Он раньше смерти сгнил.

Все слилось в один открытый струп.

Он кричит. Он из последних сил

Свой приказ выталкивает с губ.

3

Всем церквам, монастырям, обителям –

Не приказ, – предсмертная мольба:

Заступиться перед Искупителем

За него, смердящего раба!

Цок подков... звон сбруи... бубенцы...

От дворца ширяя на крестцы,

Мчатся вскачь, в галоп, во все концы

По дорогам царские гонцы.

4

И с суровостью, без величания,

Строго-чистым, древним языком

Молит Русь за душу – о скончании

Непостыдном, праведном, святом.

И, смиренно забывая гнев,

Зажигают в храмах огоньки

Троице-Сергиево, Суходрев,

Туров, Галич, Муром, Соловки.

5

Нет: бессильны дольние моления!

Не смягчить небесного Судью!

Все горчей метанье и томление

У преддверья к инобытию.

Цок подков... звон сбруи... бубенцы...

От дворца ширяя на крестцы

Снова мчатся в дальние концы

Воли царской новые гонцы.

6

Зыбкой вестью, странною, несбыточной,

Будоражат вековую ночь:

– В каждой келье, в каждой башне пыточной

Крючья, смолу, дыбы, угли – прочь!

Если кто влачим на плаху – жизнь!

Тем, кто ждал суда напрасно, – суд!

Пусть без жалоб, гнева, укоризн

За него моленья вознесут!..

7

Но огромна сумрачная родина,

Широка Россия, широка:

Половодья, поймы да разводины,

А над ними – только облака.

Переправы, судры, ледостав,

От свечи – пять суток до свечи...

Месяцами до иных застав

Передачей бешеной скачи!..

8

Смерть не медлит. Чуть недужье зажило –

Внутрь, в утробу входит смерть огнем:

Треплет чрево, рвет, кусает заживо,

Разгрызает утром, ночью, днем.

Рот – как язва. Только из зениц –

Взор, как вопль: – Заступница! спаси!

Отпереть запоры всех темниц!

Волю узникам – по всей Руси!..

9

Но гонцы с подково-гулким топотом

Больше вдаль не ринутся впотьмах:

"Уж отходит..." – шелестит по слободам.

"Еле дышит..." – шепот в теремах.

"Вспомнил первую царицу... Ш-ш-ш!

Анастасьюшку зовет в бреду..."

И вступает молча в спальню тишь,

Своих прав дождавшись в череду.

10

Эта тишь сурова, как начальница,

И непрекословна, как затвор.

Сквозь нее Великая Печальница

Не опустит дивный омофор.

Лишь касанье чьей-то белизны

На мгновенье тишит жар в крови:

Это – руки молодой жены,