И он сам лишь тихомолком повторит,
Что гасительница – Велга говорит:
– Хоть весь мир догорит –
Не умрем.
Хочешь, Ваня, – говорит, –
Вновь царем?
Понатужься! не робей!
Что нам суд?
Приготовила тебе я
Сосуд
Недородов да разрух
Круговой:
Плоть – приблудная, а дух
Будет твой.
Непотребное бормочут бесоблудные уста!
Прощелыгу дождик мочит –
ни молитвы, ни поста,
Лишь монах, дорогой в келью
Услыхав да рассудив –
Призадумывается,
Пригорюнивается, –
"Видно, Русь, крутое зелье
Нам заваривает див!"
Слышу тайну самозванца
Через бред кудес и хроник –
Тайну, хищную, как грай
Воронья:
То вились, не умирая,
Вкруг безвестного младенца,
Как свистящие воронки,
Сонмы "я", –
Проникали в ум и волю
Дымно-сумрачные клочья,
Волглым, теплым средоточьем
Плоть избрав,
И поверил отрок вольный,
Будто бьется в юном сердце
Кровь великих самодержцев,
Право прав.
Сам собой, непостижимо,
Вспоминался душный Углич,
Лица мамок – ожерелье –
Двор, клинок –
Взор, сверкнувший точно угли,
Смертный ужас – вихрь видений –
Годы в затхлой, скрытой келье
С псом у ног.
А потом – по ветрогону –
Путь, рубеж, Литва, блужданья, –
С каждым днем другой, безмерный,
Вихревой,
В оны дни причастный трону,
В ум вжигал воспоминанья,
В утлом сердце холил веру
В жребий свой.
Чует Русь, как волю, разум
Бьет озноб.
Нечисть выпрыгнула сразу
Вдоль всех троп.
Кычет, манит в яр да в топи,
В тряс и колч пустых арайн, –
По ночам – возня и топот
Вдоль посадов и окраин –
В дымы кутается,
В ногах путается,
Будто хляби меришь вброд, –
И приглядывается,
И прислушивается
К ее пОсулам народ.
Давит судьбы гнет острожный
На плечах.
От подмены невозможной
Зыбь в очах:
Он ли то – за рубежами
Ляшских рек
Уже плещется как пламя,
Уж полощется как знамя,
В склики бьет над городами, –
Демон? призрак? человек?
С каждым днем он шире, больше,
Он ползет в степи, как пал,
Он грядет из вражьей Польши –
Северск пал –
Годунову кровь из горла
Обагрянила парчу –
Кто-то тьму, как плащ, простерло,
Тихо дунув на свечу –
И развертывается,
И распахивается
Для пришельца вся страна,
До нехоженых
Тундр немереных
Вся насквозь врагу видна.
Вся!..
С царьградскими венцами,
С закомарами соборов,
С синим ладаном вечерень
Над Москвой,
С тихоструйными тальцами,
С непрохожим буйным бором –
Мхом дремучей сыроери
Вековой;
Мхом, русалочьим туманом,
С шумной песней своеволья,
С облаками, как святые
Души гор,
С травным плеском но курганам,
С синим, синим дикопольем, –
Всею ширью, обреченной
На разор.
И в тиши – победоносец –
Он идет.
Он – здесь!..
Со смиреньем дароносиц
Никнут грады, села, весь, –
Вот по лесу он идет
Темноствольному,
Вот проходит сквозь народ
К граду стольному, –
День безоблачный, – сверканье, – синева –
Закружилась у безумца голова.
Но свернулся град драконий,
Грудь кольчужную крестя, –
Казней, узней, беззаконий
И святых молитв дитя.
Одесную и ошую
Злыми зубьями возрос,
Расцветил вдоль стен чешуи,
Башни зоркие вознес,
И алмазы белых храмов
В самом сердце затаив,
Длит сторожко и упрямо
Свой, уму невнятный, миф.
Сам собою – польских конниц
Тише топ,
И невольно незнакомец
Обнажил высокий лоб.
– Гневный град, соперник Рима,
Вероломная Москва!
Кровью жертв ненасытима!
Верой двойственной жива!
Персть визжит от гнева-боли
Под конем.
Даже вихрь: невесть отколе,
Ясным днем,
Прах, осколки, щебень кинул,
Весть понес о пришлеце,
В Китай-городе низринул
Купол Спаса-на-Крестце...
Гневный город! грозный город!
С жалом аспида во рту!
Он змеей вползает в ворот,
Жалит исподволь в пяту...
Грозный город... Страшный город!
Он по гульбищам, мостам,
Губит первенцев, как Ирод,
Как Иуда, льнет к устам!..
Но тебе открыты настежь
Полукружья всех ворот –
Ты, что дивной сказкой застишь
Адских волн круговорот,
Человек, подобный тени,
С искрой Грозного в груди, –
Вверх! на тронные ступени
Мерной поступью всходи.
Часть вторая
Предоставлен демиургом
Силам собственной гордыни,
В страхе ищет дух державы,
Кем возглавить сверхнарод.
Но сердца открыты пургам,
Пусты древние святыни;
Дряблы волей, мыслью ржавы.
Копят гнев – на брата брат.
Затаил – и бит, и порот –
Смерд надежду – мзду за муки;
В думных кельях ум России
Дряхл и бел;
Гладят масляные руки
Душмы сивых, пышных бород,
И, как башни крепостные,
Мозг дремотный обомшел.
Не сойдет к мужам совета
Укрепить их мудрость даймон,
Не вручит сан родомысла
Никому!
Давний враг с латинской Вислы
Уж не шарит по окраинам:
Им протоптана дорога
К сердцу русских самому.
Шаркнет стихшей слободой,
Шайкой панскою;
Глянет бритой бородой,
Шапкой бусурманскою;
Вдруг блеснет из царских глаз
Сметкою
зоркою;
Двор царицын бросит в пляс
Звонкою
мазуркою;
Гордость княжью в рог согнет –
Шуйскую,
Бельскую...
Православных полоснет
Плеткой польскою.
– А засуха ширится...
– А степи-то хмарятся?..
– А тучи-то тОурятся...
– А солнце-то хмурится! –
Жди, Москва, раскатов грома,
Тьму да гарь:
Небывалые хоромы
Строит царь!
С рогом чудище на кровле
Щерит пасть...
Зверь такой, по вере древлей,
Должен царствовать и пасть.
А уж сам-то: по посадам
Бродит пеш;
Ухо клонит к пересудам,
Смотрит – спишь ты или ешь;
Холит, холит думу злую...
Он ли то?
Царь ли то?
Кем проверено былое,
Сказом лживым залито?
Но пришлец не слышал подозрений.
Он был храбр: он шел по лезвею;
Но не даймон вел его, не гений
В злом краю.
Лишь порой, обуздывая тело,
Как захватчик утлого жилья,
Над беспечной волей тяготело
Непонятно-царственное "я".
Он был ветрен, добр и беспечален.
Жил для счастья, для потех дышал.
Никогда надгробья усыпален
Он о мудрости не вопрошал.
Что постиг он в царстве Мономаха?
Чем сумел упрочить торжество?
Он не знал спасительного страха
И не понял смысла своего.
– Ха-ха-ха!.. – От брызжущего смеха
Дребезжит булат его доспеха.
Кто его берег бы? Хитрый
Уицраор чванной Польши?
Но далек зубчатый Краков,
Замки Вислы и Двины.
Велга? Но исчадью мрака
Он давно не нужен больше:
Ведь теперь он – царь Димитрий,
Страж страны.
Но и демону державы –
Не опора, не орудье
Это перекати-поле,
Царь на час,
Сей безродный рыцарь славы,
Чьи немереные судьбы –
Точно праздных вьюг на воле
Бражный пляс.
А старуха-то столица –
Сто-рука, сто-лица,
Распластанна, огромна,
Сто-храмна,
сто-домна,
Сто-зуба, сто-брова,
Вся в шубах