Предвидя свист и рокот пламенный

На страшных стогнах Белокаменной,

В осуществившемся аду.

Рассудок не вмещает наш,

Что завтра будет взор ученого

В руинах края омраченного

Искать осколки ваз и чаш.

Искать?.. Но чаша – лишь одна:

Скорбей и смертного томления, –

К устам дрожащим поколения

Она судьбой поднесена.

Она, как рдеющий кристалл,

Горит и будит понимание,

Что над страной бесшумно встал

Час всенародной Гефсимании.

1951

О СТАРШЕМ БРАТЕ

О, знаете ли вы, господа, как нам

дорога эта самая Европа, эта страна

святых чудес?

Достоевский

1

Запад! Великое, скорбное слово!

Зарев бесшумных прощальный взор!

Ночи всемирной сумрак лиловый,

Мягко взмывающий

к фирну гор!

Как мы любили бездонную душу

Этих могучих и гордых стран,

Песнь их морей, их древнюю сушу,

Синь их сказаний,

и кровь их ран!

В хмурое утро бурной России,

В срубах, в снегах, в степи, в нищете,

Хрупко затрепетали впервые

Благоговейные

струны те.

Грянул не нам ли, в угрюмые годы

Взманивая в невозможную даль,

Трубный призыв грядущей свободы

С дальних трибун

Палэ Руаяль?

Под итальянским небом нетленным,

В звоне фонтанов, в журчаньи дней,

Как пилигримы, склоняли колена

Разве не мы

у святых камней?

Дивных искусств вековые алмазы

Перед лицом возраставшей тьмы

В чистых слезах, как Иван Карамазов,

Разве целовали

не мы?

В сумерках, с Диккенсом шторы задвинув,

Мы забывали тайгу и метель

В теплом уюте у мирных каминов,

В святочной радости

Дингли-Дэлль.

Кто не бродил из нас, как любовник,

Склонами музыкальных долин,

Где через лозы и алый шиповник

С лебедем белым

плыл Лоэнгрин?

Мерным, божественно звучным раскатом

Слышался нам сквозь века и века

Бронзовый благовест Монсальвата

С круч запредельного

ледника;

Нас уводили волшебные тропы

На лучезарно-синее дно,

Там, где покоилось сердце Европы,

В волны гармонии

погружено.

– Кончено!.. Из омраченной лазури,

Все обрекая – цветы, труды –

Воет, рыдает нездешнею бурей

Реквием

непоправимой беды.

Только в сердцах пламенеют свечи

Старой любовью – последним прости –

Нашему старшему брату, предтече

На прорезающем мир

пути.

2

Проклятый сон: тот самый бой,

Что скоро грянет здесь воочью...

И разговор с самим собой

Длю бесконечной, скорбной ночью.

...Любой ваш город, храм, витраж,

Любить в мечте до слез, до муки,

И так ни разу камень ваш

Не взять с дорог священных в руки!

Взойдя на кругозорный холм,

Не трепетать от чудной близи

Душевных струй, небесных волн

В Байрэйте, Веймаре, Ассизи!..

Чу: два часа... Органно глух

Ночной гудок над ширью русской..

И в странствие свободный дух

Выходит дверью узкой-узкой.

Скользит и видит башни те,

Что осязать не суждено мне,

Где скоро будут в темноте

Лишь сваи да каменоломни.

Брожу по спящим городам,

Дрожу у фресок и майолик,

Целую цоколь Нотр-Дам,

Как человек, – француз, – католик.

Что эту горечь утолит?..

Как нестерпимо больно, жарко

Прощаться с каждою из плит

Уффици иль святого Марка!..

Их души там – в краю небес:

Там нерушимы и нетленны

Праобразы святых чудес

Руана, Кельна и Равенны.

Но здесь одно им: смерть навек.

И будет лжив на склепах глянец.

И плачу я, как человек,

Британец, русский, итальянец.

1950-1955

* * *

Видно в раскрытые окна веры,

Как над землею, мчась как дым,

Всадники

апокалиптической эры

Следуют

один за другим.

И, зачинаясь в метакультуре,

Рушась в эмпирику, как водопад,

Слышен все четче

в музыке бури

Нечеловеческий

ритм

и лад.

И все яснее

в плаче стихии,

В знаках смещающихся времен,

Как этим шквалом

разум России

До вековых корней потрясен.

Будут года: ни берлог, ни закута.

Стынь, всероссийская полночь, стынь:

Ветры, убийственные, как цикута,

Веют

из радиоактивных пустынь.

В гное побоищ, на пепле торжищ,

Стынь, одичалая полночь, стынь!

Ты лишь одна из сердец исторгнешь

Плач о предательстве

всех святынь.

Невысветлимый сумрак бесславья

Пал на криницы старинных лет:

Брошенный в прах потир православья

Опустошен

и вина в нем нет.

Только неумирающим зовом

Плачут акафисты и псалмы;

Только сереют минутным кровом

Призраки сект

в пустынях зимы.

Цикл завершен, – истощился, – прожит.

Стынь, непроглядная полночь, стынь...

Город гортанные говоры множит:

В залах – английский,

в храмах – латынь.

А из развалины миродержавной,

Нерукотворным шелком шурша,

На пепелище выходит Навна –

Освобожденная наша Душа.

1951

* * *

Мы на завтрашний день

негодуем, и плачем, и ропщем.

Да, он крут, он кровав –

день побоищ, день бурь и суда.

Но он дверь, он ступень

между будущим братством всеобщим

И гордыней держав,

разрушающихся навсегда.

Послезавтрашний день –

точно пустоши после потопа:

Станем прочно стопой

мы на грунт этих новых веков,

И воздвигнется сень

небывалых содружеств Европы,

Всеобъемлющий строй

единящихся материков.

Но я вижу другой –

день далекий, преемственно третий,

Он ничем не замглен,

он не знает ни войн, ни разрух;

Он лазурной дугой

голубеет в исходе столетья,

И к нему устремлен,

лишь о нем пламенеет мой дух.

Прорастание сморщенных,

ныне зимующих всходов,

Теплый ветер, как май,

всякий год – и звучней, и полней...

Роза Мира! Сотворчество

всех на земле сверхнародов!

О, гряди! поспешай!

уврачуй! расцветай! пламеней!

1952

АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ ВЕК

От зноя эпох надвигающихся

Мне радостный ветер пахнул:

Он был – как гонец задыхающийся,

Как празднеств ликующий гул,

Как ропоты толп миллионных,

Как отсвет зари на колоннах...

И слышу твои алтари я,

Грядущая Александрия!

Наречий ручьи перемешивающиеся

Для будущего языка;

Знамена и вымпелы свешивающиеся

И куполы сквозь облака...

Прорвитесь, надежды, прорвитесь

За эру держав и правительств

К единству их – и завершенью,

К их первому преображенью!

Меж грузной Харибдой – тиранствованием –

И Сциллой – последней войной –

Прошло человечество, странствованием

Излучистым, к вере иной...

Дух поздний, и пышный, и хрупкий:

Смешенье в чеканенном кубке

Вина и отстоянных зелий, –

Всех ядов, и соков, и хмелей.

Сиротство рассудка, улавливающего

Протонов разбег вихревой;

Расчетливой мыслью натравливающего

Строй микрогалактик – на строй;

И – первое проникновенье

По легким следам откровенья

Уверенной аппаратуры

В другие слои брамфатуры.

Считаю цветы рассыпаемые

Щедрот, и красот, и богатств.

Иду сквозь дворцы, озаряемые

Для действ и молящихся братств;

И чую сквозь блеск изобилья

Могущественное усилье:

Стать подлинной чашею света