Вспоминаю одну встречу с Володей у Беллы Ахмадулиной. Собралась компания близких людей. Раздался телефонный звонок. Белла сказала, что сейчас приедут Володя и Марина. Вскоре они приехали. Володя спел только что написанную песню (для ленфильмовской картины «Вторая попытка Виктора Крохина») «Баллада о детстве». Она произвела фурор. Потом еще что-то спел. Все сидели за столом — это было в мастерской Мессерера, мужа Ахмадулиной. Там был длинный стол, а дальше проем со ступеньками, ведущими выше, в мастерскую. Я увидел, что Белла сидит на этих ступеньках и что-то пишет. Володя пел, пел, пел, а когда отложил гитару, Белла без всякого предварения — без всякого! — стала читать свои новые стихи. Получилось такое невольное вроде бы соревнование. Она так зажглась и в то же время так ревновала к этому вниманию, что даже не сумела дождаться, пока воцарится молчание, и своим небесным срывающимся голосом начала читать поразительные стихи. Потом мы общались друг с другом порознь и редко, вместе практически, за малым исключением, не собирались. Не помню случая, чтобы собирались вместе, скажем, Шукшин, Тарковский, Высоцкий и я в последние годы. Не было такого. У Володи появились иные друзья, с которыми я познакомился, по сути, только на его похоронах. С некоторыми раньше — в ту пору, когда Володя умирал, но… оставался жив. Ведь Володя умирал несколько раз. И не просто так, а именно умирал по-настоящему. Мы говорили даже, что у нас есть «своя» реанимация… Когда он умер, мы хотели везти его в театр и из театра на кладбище на этом реанимационном автомобиле. Но сначала дали разрешение на то, чтобы гроб стоял в театре столько, сколько будут идти к нему люди. А когда увидели, сколько людей идет, несмотря на закрытый из-за Олимпиады город! Я проехал вместе с товарищем на машине вдоль очереди в театр: очередь была длиной в девять километров! Поэтому в три часа все перекрыли. Везти его на реанимационной машине, естественно, никто не разрешил.

Так вот, значит, была «своя» реанимационная бригада. Но он умер совершенно неожиданно, отказал единственный, как выяснилось, здоровый орган — сердце. Он собирался поехать либо ко мне в деревню, либо на Север, куда один наш знакомый должен был забросить на вертолете дом-избу. Он хотел немножко пожить отстраненно. Он прилетел из Польши, где ему уже было плохо, зашел в Дом кино и встретил там знакомого администратора, который слезно умолял его поехать в одну поездку. Они поехали, но поездка не закончилась. В эту поездку он взял с собой фотографии близких друзей, в частности фотографию жены Кочаряна, Инны. А Левина фотография всегда стояла у него дома около кровати.

Я думаю, что последнее время он чувствовал, знал про себя все, потому что свои последние выступления начинал с воспоминаний о молодости, о старых друзьях, о Большом Каретном. По возвращении из поездки он слег. Дома в тот день у него были друзья, мать, знакомый врач. Потом все разошлись, мать он тоже отправил домой: «Ты иди, двенадцать часов». В половине первого он попросил знакомого врача позвонить мне (а я тогда не жил дома). Но потом сказал: «Нет, наверное, уже поздно, там спят, не надо — позвони утром».

Врач дал ему снотворного, посидел около него — он лежал на диване в своей комнате. Володя заснул. Врач говорил позже: «Ну я отключился, наверное, самое большее минут на двадцать-тридцать, потому что я заснул, когда было два часа, а подошел к нему снова в половине третьего. Рука была еще теплая, но пульса уже не было».

И все-таки я еще раз могу сказать то, что раньше сказал, когда мы вернулись с кладбища. Он был необычайно счастливый человек. Счастливый потому, что наш несколько прямолинейный девиз: «Жизнь имеет цену только тогда, когда живешь и ничего не боишься», — он очень близко принял к сердцу.

Потому что Володя, если не всегда мог сделать то, что хотел, никогда не делал того, чего не хотел. Никогда! Понимаете, всякая уступка, вроде бы вызванная жизненными обстоятельствами, то есть вполне как бы оправданная, приводит к совершенно неожиданным необратимым последствиям. Ведь всех можно обмануть, кроме себя. Искусство, Добро, Зло — для этого надо самому быть непогрешимым. Иначе — это ложь, а ложь, как известно, ест душу, как ржа железо. Так вот в этом смысле Володя был счастливый человек, он не лгал.

Почему я отказываюсь от всякого рода встреч, воспоминаний? Не потому, что считаю кощунственными публичные выступления о друге. Я даже считаю, что на этом можно зарабатывать деньги. Всякий труд должен быть оплачен, ничего зазорного тут нет. Но дело в том, что когда прощаешься с близким человеком, то ведь, по сути дела, прощаешься и со своей жизнью, с большей и, как правило, лучшей ее частью. Когда приходится рассказывать о Володе, то приходится рассказывать и о своей жизни тоже. И невольно бередишь то, чего не надо бы касаться, то, что надо оставить для себя. Поверьте, это не так просто.

Чаще всего я вспоминаю один вечер… Это было летом, мы тогда жили у Акимова. Собралась вся наша компания. Сбросились — как всегда, денег было мало и, как всегда, все были голодные. Было уже поздно. Свидерского и Высоцкого послали в ресторан ВТО. Я им кричу вдогонку: «Ребята, ну хоть что-нибудь поесть. Хоть немножечко!..»

Свидерский с бутылками вернулся быстро, приехал на такси, за что и получил выволочку — нечего деньги зря тратить!.. Высоцкого нет. Сидим ждем — уже начинаем злиться… Окно открыто, поздно — на улице ни одного прохожего… И вдруг слышим шаги. Я выглянул в окно — по пустому Садовому идет Володя Высоцкий. А в руке, которую держит на уровне плеча, несет что-то завернутое в белую салфетку. Заходит в комнату и ставит на стол металлическую сковороду-тарелку, в которой подают вторые блюда. «Арчик, это персонально тебе!» Бефстроганов с картошкой! Этого я забыть не могу. Ночь, пустая улица, а он идет один, несет в поднятой руке другу поесть…

Честно говоря, не знаю, как к вам обращаться. В компании на Большом Каретном вас называли Мила и…

Да, там меня никогда не называли Людмила, а тем более по отчеству, звали Милка, Мила, Миляга.

Так вот. Мила, как вы попали в знаменитую компанию Кочаряна?

Вначале я познакомилась с Артуром, а потом он начал знакомить меня со своими друзьями. Адресов было несколько, но самый дорогой — на Большом Каретном. Я помню эту большую компанию, в которой как-то непривычно относились друг к другу: с большой любовью и одновременно с большим уважением. Глава дома — Лева Кочарян, его жена — Инна… Потом появился Володя Высоцкий и его друзья, с ними вначале он был ближе, чем с нашей более взрослой компанией, в которую входили Артур Макаров, Лева Кочарян, Андрей Тарковский, Василий Макарович (Шукшин. — В.П.)

Вот так мы тогда и существовали, очень вместе и очень близко. Повторяю: любовно и бережно относились друг к другу. Конечно, выпивали и иногда выпивали крепко… Но была грань, ниже которой эта компания никогда не опускалась, то есть, безобразий каких-то не было и быть не могло. Нам вместе было весело, просто хорошо друг с другом.

И другое место, где собиралась ваша компания, — это квартира Володи Акимова…

Да, конечно. И вообще, это очень интересная история. В какой-то момент вся наша компания плавно перешла к Володе Акимову. Я думаю потому, что у Кочаряна уже была маленькая дочка. И нам было неудобно там собираться. И мы все перешли в Володину квартиру, которая была чуть ближе к «Эрмитажу», — это угол Садово-Каретной и Петровки. Дом, который состоял из нескольких низеньких пристроек, и там на втором этаже была квартира Володи Акимова. И вот там собиралась наша компания… А мы с Артуром некоторое время просто там жили, потому что мы были без жилплощади и нам вообще негде было жить.

Я старалась вести дом, семейный дом. Чтобы были все накормлены, чтобы все были сыты. А к вечеру приходили работающие друзья, в том числе и Володя Высоцкий. Он тогда работал в Театре миниатюр. И получил кличку «Вовка-миниатюр». Да, а еще раньше он работал в Театре Пушкина. Его «ушли» из того и из этого.