- Да я не знаю, как…

- Говори!

- Вот, например, Ленин. Мне снится не только, что он говорит. Он раздевается…

- Что?!

- Он снимает трусы и достает…

- Хватит, достаточно! - взревел замполит. - Мне кажется, что ты не вполне здоров!

- Что вы этим хотите сказать?! - удивился Солдатов. - Я - совершенно здоровый! Как? Вы думаете, что я сошел с ума?! - И он с гневом подскочил со стула.

- Подожди, - указал ему рукой на стул Поев. - Сядь. Остынь. Ничего такого я не думаю. Посиди лучше здесь немного и подожди: я сейчас приду.

Целый час он отсутствовал, а когда вернулся, за ним следовали двое высоких здоровенных мужчин в белых халатах. Подойдя к Солдатову, они предложили ему спуститься с ними по лестнице вниз.

…Целых два месяца ничего не было слышно в учебной роте о заболевшем курсанте. Постепенно о нем забыли, и рота погрузилась в свою прежнюю повседневную рутину.

Как-то в мае во время караульной службы сержант Мешков завел разговор о Солдатове. - Вот, гад, домой возвращается! - сказал он, обращаясь к Попкову

- Да ну? - удивился тот. - Откуда ты знаешь?

- Да мне вчера Вмочилин об этом сообщил! Предупредил, чтобы я изолировал его от коллектива, а то начнет рассказывать курсантам свои сны…Нужно помочь ему поскорей собрать свои манатки и пусть мотает!

- Вылечили его или нет?

- Вроде бы, вылечили…

- А что у него было?

- Какой-то реактивный психоз! - Мешков достал бумажку и зачитал: - На почве шизоидной психопатии, отягченной наследственностью! Батька, мол, пьет, да и мать когда-то лечилась в психбольнице…

- Ну, тогда ясно, - пробормотал Попков.

Присутствовавшие при этом разговоре курсанты переглядывались.

В тот же вечер Иван столкнулся в казарме нос к носу с Солдатовым.

- Здорово, Иван! - похлопал его по плечу мнимый больной.

- Здорово, Саш, расскажи-ка, как тебе удалось попасть в психушку.

Солдатов все подробно рассказал.

- Не раскаиваешься? - спросил, выслушав его, Зайцев.

- Да ты что! Большое тебе спасибо! Я там жил, как у Христа за пазухой! Питание - отменное! Спать - сколько хочешь!

- А уколы, таблетки?

- Да никаких уколов мне не делали. Я поставил санитарам по бутылке «белой», и они сразу же поняли, какой я больной и ни на какие процедуры не направляли. В первый день как меня привезли в дурдом, один старичок-врач задал вопрос: - Что такое: шила в мешке не утаишь? - Я ответил: - Это если на мешок с шилом посадить Брежнева или Ленина, то они тогда так испортят воздух, что будет не продыхнуть! - Психиатр долго хохотал во все горло, а когда успокоился, распорядился: - Поместите-ка его, ребята, в палату к Ленину! - Прав ты был, Иван, когда сказал, что в дурдоме сидят далеко не одни сумасшедшие! В нашей палате сумасшедшим был тот самый Ленин, о котором упоминал психиатр. С виду он ничем особенно от обычных людей не отличался, но однажды во время беседы со мной он по секрету рассказал, что на самом деле он - Гитлер, а не Ленин. Лениным же он себя назвал лишь потому, чтобы скрыть свое преступное прошлое! Тут все стало ясно. Что касается остальных шести человек, то они никаких странностей ни в действиях, ни в словах не проявляли. Только плохо отзывались о партии и правительстве. Ко мне же они относились не только хорошо, но, кажется, даже с пониманием…Через месяц я уже отвечал на все вопросы врачей так, как нормальный человек. Никогда не буйствовал, не возмущался. А с ребятами мы даже иногда выпивали. Пропили моих сорок рублей…Санитары бегали в магазин. А еще через месяц меня выписали - выздоровел…И вот теперь еду домой!

Зайцев выслушал всю эту историю с улыбкой. Все его предположения подтвердились. - Ну, что ж, - сказал он Солдатову. - Остается поздравить тебя с успешным избавлением от службы и пожелать счастливого пути! Будь же здоров и счастлив!

Они пожали друг другу руки и расстались навсегда.

Г Л А В А 22

Н А Р Я Д Ы Н А Р А Б О Т У

Месяц март был не очень холодным, хотя по вечерам зима еще огрызалась стужей и снегопадом. Днем же светило солнце. Таял снег. На прогалинах, свободных от снега, весело чирикали воробьи. Пахло землей, и в воздухе чувствовалось наступление весны. Так было приятно постоять на солнышке! Особенно, когда доводилось побыть в одиночестве. Зайцев очень редко имел возможность пребывать вне видимости товарищей, от которых ему ничего хорошего ждать не приходилось. И в те минуты, когда он оставался один на один с природой, душа, казалось, отогревалась. Вместе с запахом весны приходило чувство бренности всей этой армейской жизни, ее скоротечности. Иногда думалось, что все это - какой-то страшный сон, болезненный кошмар. Но нет! Стоило только сиюминутному одиночеству нарушиться, и действительность, суровая и грязная, действительность беззащитного советского «салаги», близкого по статусу и уровню жизни к лагерному зеку, вновь возрождалась во всей своей «красе».

Двенадцатого марта в учебную роту пришел фотограф, так по крайней мере называли сержанты старослужащего воина хозяйственной роты, который принес с собой фотоаппарат и стал созывать курсантов. К удивлению молодых воинов, сержанты нисколько не препятствовали этой процедуре, и все курсанты хотя бы по одному разу сфотографировались. В то время как курсанты позировали фотографу, Зайцев находился на улице, воспользовавшись возможностью побыть одному. Это не осталось незамеченным. Вскоре сержант Попков выбежал из казармы и окликнул Ивана - Эй, Зайцев, ты чего не идешь фотографироваться? Совсем недорого! Одна фотография стоит всего руб-пятьдесят. Иди в казарму!

Зайцев пошел.

Но там создалось такое столпотворение, что дождаться своей очереди было не так просто. - А что если пойти на улицу? - спросил Иван Мешкова. - Там же можно сфотографироваться целым взводом! Да и солнечно: фотографии выйдут очень отчетливыми!

- А ведь это идея! - обрадовался Мешков и позвал фотографа: - Саш, пошли на улицу!

Все высыпали из казармы.

Идея запечатлеть на фото весь взвод пришлась сержантам по душе. Построив курсантов, они сначала захотели сфотографировать их, так сказать, в боевом порядке, но затем рассудили, что таким образом далеко не все будут заметны на фото. Тогда решили поставить самых рослых на заднем плане, самых низких расположить посредине, тоже стоя, а курсантов среднего роста посадить спереди. Сержанты же, как сердце и мозг взвода, расположились в центре. В результате получилось коллективное фото, и через неделю у каждого курсанта имелось по фотографии на память о жизни в учебной роте. Помимо этого, молодые воины получили и по индивидуальной фотографии, которую многие из них отправили тут же в почтовом конверте домой.

Как меняются взгляды людей на события и вещи! Даже внешний вид человека спустя много лет вызывает совсем другие мысли, чем в то время, когда он был запечатлен на фото. На тех карточках, которые получили курсанты, они казались героями, мужественными и сильными. Поэтому эти реликвии отсылались домой с надеждой, что такими их и воспримут близкие люди. Лишь спустя несколько лет, глядя на эти снимки, Зайцев поймет, какими жалкими, робкими, наивными выглядели молодые солдаты. И уж никак не мужественностью и отвагой дышали лица этих парней. На фото были запечатлены беззащитные и затравленные дети!

Восемнадцать лет! Еще не познавшие жизни, не ведавшие трудностей, а уже оторванные от семьи, от матери и брошенные в варварский котел социалистического общежития!

Призывая на службу мальчишек и обрекая их на голод, муки и всевозможные лишения, социалистическое государство, ведомое Политбюро ЦК КПСС, совершенно не считалось со здравым смыслом. Разнарядка, план - вот главное. Многочисленная, многомиллионная армия требовала по два раза в год пополнения. Весной и осенью райвоенкоматы получали разнарядки, а уж сотрудники этих учреждений, имевшие солидную зарплату и ни за что, кроме призыва, не отвечавшие, из кожи вон лезли, чтобы выполнить «указание партии» и направить в различные воинские части все новые и новые партии, фактически, государственных рабов.