Хорошо организованные сержантами, а может быть, и офицерами роты, курсанты перестали избегать общения с Иваном, и даже наоборот, стремились к разговорам с ним, обливая его потоками самой настоящей словесной грязи! Так, уже через час после его прибытия из медпункта к Ивану подошел Огурцов. - Ну, что, шкура, выдал своих товарищей? - бросил он.

- Что ты говоришь? Какая чушь!

- Молчи, плять, я все знаю! Нашел себе покровителей! А, падло…

- Пошел ты на фуй! - И Иван впервые за свою службу в учебной роте громко выругался.

- Ах ты, сука! - взвизгнул Огурцов. - Да я тебя…

- Попробуй! - спокойно сказал Иван и пошел на обидчика.

Огурцов стушевался. - Ладно, гад, мы с тобой еще встретимся! - буркнул он и отошел.

Затем начались «встречи» с другими товарищами. Нет смысла приводить все состоявшиеся разговоры, ибо повествование в этом случае превратится в энциклопедию нецензурных слов. Достаточно сказать, что все проклинали и поносили ни в чем не повинного человека самым беспощадным образом. Многие «герои» оглядывались на сержантов и, встречая покровительственные взгляды и улыбки, продолжали в том же духе. Постепенно Зайцев понял, жертвой какой страшной компании он должен стать. Даже те ребята, с которыми Иван иногда обменивался дружескими разговорами, стали его избегать, и хотя они не ругались и не хамили, они оказывали таким путем пассивную поддержку своим сержантам. Надо сказать, что и прибалты, которые казались справедливыми и внутренне независимыми, с презрением и злобой смотрели на Зайцева.

Со страхом ждал несчастный отверженный очередного наряда. - Вот уж тут они насладятся злобой! - думал он.

Издевательства продолжались и в учебном корпусе. При опросе курсантов сержанты и офицеры делали вид, что не замечают Ивана. Он стал как бы «пустым местом». В перерыве между занятиями к нему, если и подходили товарищи, то лишь для того, чтобы высказать в глаза какую-нибудь гадость. Вот так проходила дальнейшая служба. Несмотря на терпеливость и большую силу воли, Зайцев с трудом сдерживал свои эмоции. В конце концов, он был не каменным, его душа трепетала от гнева и возмущения.

- За что? В чем я виноват? - думал он.

По мере продолжения компании травли Зайцев стал пытаться приспособиться, он рассчитывал на постепенное ослабление этой пытки, так как хорошо знал, что рано или поздно воинам надоест вся эта шумиха и, в конце концов, восторжествует здравый смысл.

Но конца что-то не было видно…

Иногда товарищи не ограничивались только грубыми словами и ругательствами. Бывали случаи, когда они, воспользовавшись тем, что Иван стоит к ним спиной, швыряли в него куски мела, тряпки, стекляшки. Когда же он поворачивался к ним лицом, все смеялись и говорили, что это не они бросили, что мы-де «не знаем, кто это сделал» и так далее. Подобного рода сцены проходили и при сержантах, которые одобрительно улыбались.

Наконец, компания расправы со злоумышленником достигла наивысшей точки. Иван почувствовал это как-то интуитивно, когда атмосфера вокруг него стала вдруг совершенно удушающей. Как раз подошла очередь Ивана заступать дневальным по роте.

Несмотря на то, что Поев пообещал Северову не объявлять Зайцеву в течение двух недель нарядов, это не распространялось на наряды очередные. И командиры не собирались нарушать график.

…Наконец, после соблюдения необходимого ритуала курсанты приступили к выполнению обязанностей дневальных. Оказалось, что наряд - не такая уж страшная вещь по сравнению с общей обстановкой в казарме. Прежде всего, не надо было общаться со своими товарищами ни в учебном корпусе, ни в казарме.

То, что дневальные почти не разговаривали с Иваном, последнего никоим образом не огорчало: он делал свое дело и не обращал на них никакого внимания. Так бы и прошло без всяких происшествий это дежурство, если бы не одно событие, которое не только усугубило положение травимого всеми курсанта, но и потрясло весь учебный батальон.

Вечером, когда дневальные проводили завершающую уборку перед сдачей дежурства, в роту неожиданно досрочно вернулись курсанты. - Что-то случилось! - подумал Зайцев. - Ну-ка, даже занятия отменили!

Проходя по коридору, молодые воины что-то оживленно обсуждали. Увидев Зайцева, Кулешов подбежал к нему и громко крикнул: - А, гад, вот ты где! Ну, что, за сколько продал Крадова?! Говори!

Ничего не понимая, Иван повернулся к нему спиной и пошел в умывальник. Гул голосов за ним усиливался. Как раз подоспела новая смена. Курсант Травинов, как будущий дневальный, стал придирчиво осматривать умывальник. Он был подозрительно молчалив и только указывал Зайцеву, где, по его мнению, грязно и что следует промыть. Тот выполнял указания сменщика. Вдруг в помещение вошел Барткус и крикнул: - Курсант Зайцев! Ити, тепя зовет комантир рота!

И тут до Ивана дошло, что он не слышал команды «смирно», которую подают с прибытием любого старшего офицера. Направляясь в канцелярию, он глянул на Барткуса. Последний улыбался во весь свой здоровенный рот: - Счас ты получишь, Саец, за фсе, гат!

Капитан Баржин стоял у окна. Увидев вошедшего, он со злобой на него посмотрел и промолвил официальным тоном: - Товарищ курсант, расскажите подробней, как вас избил сержант Крадов!

- Никто меня не избивал! - ответил уверенно Зайцев.

- Как это никто?! - разозлился Баржин. - Уж если сам командир части наказал виновных, то факт уж тут совершенно очевидный! - И капитан с сомнением посмотрел на курсанта. Но Зайцев действительно ничего не знал. О том, что его ударил Крадов, он не говорил никому, в том числе и подполковнику Северову. Честно говоря, он совсем забыл об этом случае в обстановке травли и издевательств.

- Я ничего никому не говорил! - ответил он командиру роты.

- Так значит Крадов все-таки бил тебя? - вопросил Баржин.

Зайцев промолчал.

- Хорошо, тогда посмотри на это! - И капитан протянул Ивану листок бумаги, в верхней части которого было отпечатано машинописью: «Выписка из приказа командира части…»

Затем следовал рукописный текст.

Зайцев не запомнил дословного содержания документа. В голове стоял какой-то туман. С трудом дошел до него смысл этой бумаги, заключавшийся в том, что два сержанта учебной роты занимались рукоприкладством, одним из них был Крадов. Последний, как сообщал документ, с размаху ударил кулаком по лицу курсанта Зайцева в присутствии всего учебного взвода. Далее сообщалось, что в соседнем взводе совершил аналогичное действие другой сержант и приводились фамилии всех участников конфликта. В заключении командир части констатировал, что виновные сознались в содеянном и по сему подлежали суровому наказанию.

- Вот видишь, - требовательно произнес Баржин, - здесь указывается, что оба виновных сознались, значит, нет тебе никакого смысла скрывать от нас истину. В этом случае никто не обвинит тебя в доносительстве!

- Так что вы от меня хотите? - спросил Зайцев.

- Напиши объяснительную! - приказал капитан и протянул чистый лист бумаги. - Только чтобы в ней была написана одна правда без всяких прикрас!

Зайцев взял лист и стал писать.

Он вкратце изложил, как заболел и обратился к сержанту Крадову с просьбой отпустить его в медпункт. Крадов отказал ему в этом, стал смеяться и с размаху ударил его по лицу кулаком, после чего Иван самовольно ушел в медпункт, где его положили в стационар из-за высокой температуры.

Прочитав объяснительную, Баржин поморщился. - Видишь ли, Зайцев, - примирительно заговорил он, - одно и то же событие можно растрактовать и так и эдак. Ты так написал в своей объяснительной, что положение, которое и без того серьезное, еще больше усугубляется. Пойми меня правильно, Зайцев, - глянул он прямо на курсанта, - я вовсе не собираюсь выгораживать Крадова, но, видишь ли, интересы роты, все-таки не должны забываться. Понимаешь, что будет, если командир части прочитает этот листок?

Иван понял все.

- Ведь генерал не ограничится наказанием одного Крадова, - продолжал Баржин. - Ведь и сам ты нарушил воинскую дисциплину, самовольно уйдя в медпункт. Да и мы, офицеры, получается, развалили всю дисциплину в роте…