- Товарищ подполковник, не надо, ни в коем случае! Разве вы не понимаете, что тогда произойдет? Все будут говорить, что я выдал своих командиров, что я закладываю товарищей!

- Вот так все вы! - огорчился Северов. - Когда дело касается разоблачения негодяев, вы боитесь свидетельствовать на них! Впрочем, это ваше дело, коли вы готовы терпеть все эти муки! - И с этими словами он вышел из комнаты.

- Да, капитально они тебя помучили! - посочувствовал Зайцеву Пинаев. - И температура у тебя держалась не столько от простуды, сколько от переутомления! Я уж думал, не воспаление ли легких! Специально вызвал из дому подполковника Северова! Слава Богу, что все обошлось!

- Спасибо вам, - сказал Зайцев. - Если бы не вы, конец бы мне настал!

- Да ладно, - махнул рукой санинструктор. - Такая уж наша служба, чтобы людей спасать!

Пинаев, конечно, преувеличивал свои гуманистические достоинства. По сути, он был довольно грубым и даже, порой, жестоким человеком. Мягкое отношение к Зайцеву было довольно трудно объяснить.

Вообще-то Иван обнаружил в себе способность вызывать симпатию у весьма суровых людей. Особенно парадоксально было то, что его никогда не обижали именно те, кого не просто боялись, а, лучше сказать, страшились окружающие. По-доброму относился к нему железный и беспощадный прапорщик Москальчук. Теперь вот и Пинаев. Санинструктор тоже был одним из тех, кого боялись молодые солдаты. Так, однажды он свернул челюсть одному «молодому» воину, осмелившемуся высокомерничать перед ним. Рассказывали, что тот молодой солдат был чуть ли не генеральским сынком и через три месяца после службы в хозяйственной роте его забрали домой, а в роте он продолжал числиться, как проходивший службу, до самой демобилизации. Так вот, тот товарищ, утомленный воинской действительностью, пожелал быть помещенным в лазарет на льготных условиях, то есть не будучи больным. Такие исключения Пинаев делал только для «стариков» и своих друзей. Но для «салаги»? К тому же симулянт вел себя вызывающе: заявил, что болен и знает о том, что в здравпункт часто помещают на отдых и более здоровых людей, чем он. Само-собой разумеется, санинструктор вскипел. Он, как уже было сказано, мощным ударом кулака свернул наглецу челюсть. Однако через некоторое время в медпункт прибежал старшина хозяйственной роты и привел пострадавшего воина назад. Зайдя в процедурную комнату к Пинаеву, старшина сказал ему, что симулянт - сын высокопоставленного военного, и что за свои действия санинструктор может быть сурово наказан. Пинаев не испугался. - Где больной? - громко вопросил он и вышел в коридор. Там скромно сидел пострадавший. - Ну, что, - грозно спросил санинструктор, - будешь жаловаться на меня папочке?!

- Н…н…нет, - пролепетал молодой воин и показал рукой на вывихнутую челюсть.

- То-то же! - смягчился Пинаев. - Иди-ка сюда! - И он с размаху ударил его кулаком по лицу, но уже с другой стороны. Симулянт взвыл от боли, но челюсть вернулась на свое место. - А теперь, парень, валяй отсюда! - с гневом промолвил Пинаев. - И смотри, если пожалуешься своему папочке, пеняй сам на себя: тогда лечение тебе уже не потребуется!

Недавний герой безмолвно покинул медпункт и, несмотря на ужас старшины, присутствовавшего при «лечении», история эта развития не получила. И, тем не менее, для молодых воинов, да и прочих симулянтов, этот урок, слухи о котором разошлись по всей части, сослужил такую службу, что все стали и уважать и бояться санинструктора. И вот этот знаменитый лекарь с добротой, вниманием и уважением относился к Зайцеву! Разговаривая с Иваном, он не обнаруживал ни тени высокомерия, никогда не грубил, словом, относился к нему, как к равному. Чувствуя это, Иван не мог не гордиться собой.

Вообще-то между людьми существует какая-то необъяснимая, но тесная душевная связь. Так, слабые чувствуют друг друга еще до того, как познакомятся поближе. Точно так же обстоит дело и с людьми сильными. Бывает, одного взгляда, движения руки, сказанного слова становится достаточно, чтобы понять: это свой, это - хищник, а не жертва!

Что-то такое, видимо, чувствовал в Иване и Пинаев. Несмотря на тщедушное тело, физическую неразвитость, в Зайцеве таился необъятный запас душевной силы. И это роднило его с сильными, независимыми людьми, которые, в свою очередь, ощущали в нем скрытую для большинства, но заметную для них уверенную поступь лидера.

Итак, курсант Зайцев стал выздоравливать. Как только под воздействием ихтиоловой мази исчез нарыв (а это произошло совершенно безболезненно: Иван наутро обнаружил, сняв повязку с пальца, что рана совершенно очистилась), спала температура и стали заживать обмороженные руки. Но на следующий день он неожиданно почувствовал сильную боль в горле. В течение трех дней эта боль нарастала, и, в конце концов, стало затруднительно принимать пищу. Пришлось вновь обратиться к Пинаеву. Осмотрев горло, санинструктор покачал головой: - Никак стоматит, детская болезнь?

- А что это? - удивился Зайцев.

- Да такая штука, вроде инфекции. Дети обычно берут грязные пальцы в рот и заносят туда микробы. Отсюда и заболевание. А вот как она возникла у тебя? Впрочем, ладно.

Он достал фурацилин, развел его в банке с водой и предложил четыре раза в день полоскать им горло. - А если не поможет, вот тебе марганцовка, - Пинаев протянул Зайцеву небольшой пузырек с черными кристаллами. - Разведешь и будешь полоскать!

Поблагодарив, Иван удалился и стал выполнять предписанные процедуры. Постепенно прошло и горло.

Наступило время возвращения в учебный батальон. Иван не без тоски ожидал этого. Слава Богу, что на улице потеплело. Первые дни апреля показали, что весна обещает быть солнечной, а это значило, что отступает самый страшный враг молодого солдата - холод.

Наконец, Пинаев позвал Зайцева на прием к подполковнику Северову. Вячеслав Иванович, так его звали, осмотрев своего пациента, хлопнул его по плечу и весело сказал: - Свежий как огурчик! Можно выписывать! - Затем, посмотрев на грустное лицо курсанта, он добавил: - Не огорчайся, я для тебя кое-что сейчас сделаю! - И он набрал телефонный номер учебной роты. - Позовите ко мне Поева. Поев? Это - Северов. Слушай. Тут у меня находился на лечении курсант Зайцев. Знаешь? Ну, и хорошо. Так вот. Ваши мясники довели его…Ладно, не перебивай! Довели до бессознательного состояния…Ничего он мне не говорил. Тут без слов все ясно. Я предупреждаю, слышишь, чтобы в ближайшие две недели, ему никаких нарядов не объявляли! Что? Устав? Не думаешь ли ты, что я хуже тебя знаю устав? К тому же, я говорю это дружески…Если я узнаю, что вы не приняли мои слова к сведению, я позвоню командиру! Да нет, не батальона, а части! Ясно? Ну, и лады. Будь здоров!

После этого разговора военврач пожал руку курсанту Зайцеву и отпустил его в учебную роту.

Рота встретила Ивана неприветливо, впрочем, как обычно. Товарищи бросали на него косые взгляды, полные зависти и злобы: - Еще бы, целых десять дней прокейфовал, в то время как мы тут вкалывали! Вот симулянт проклятый!

Некоторые открыто высказывали ему свою злость, поскольку хотели хоть чем-то досадить хитрецу. Сержанты смотрели на него презрительно-насмешливо. Несомненно, Поев довел до них информацию о звонке военврача, и они негодовали по поводу так нежданно-негаданно возникшего у Зайцева «покровителя».

- Вишь, защитника себе нашел, гад! Небось, настучал ему на товарищей! - прошипел Ивану вернувшийся из отпуска Попков.

- Не думай, что мы боимся твоего подполковника! - сказал Зайцеву Мешков, встретившись с ним в казарменном коридоре. - Мы подыщем для тебя такие меры, что сам командир части не придерется!

И действительно, они стали постепенно принимать «эти меры».

Прежде всего, вокруг злополучного курсанта была создана атмосфера открытой ненависти. Это была не та обстановка, которая сопровождала его первые четыре месяца службы в учебном батальоне. Такую ситуацию Иван не мог предвидеть. Он никак не думал, что может быть хуже, чем есть. А вот, оказывается, может!