Из особняка Кернеров офицеры выступили внушительным отрядом почти в три десятка сабель. Но к мосту Августа они подъехали уже вчетвером: Шемет, фон Таузиг, лейтенант Петер Ортманн, командовавший вторым полуэскадроном, и майор фон Петерсдорф, избравший главной квартирой Штальхоф, где расположился гусарский эскадрон. Подковы коней звонко цокали по каменной кладке моста, перекрывая легкий плеск Эльбы. Дрезден уже спал, лишь изредка доносились эхом перекликающиеся протяжные голоса городских стражников.

— Эх, — печально вздохнул Дитрих, вглядываясь в темные улочки за мостом, ведущие к Конюшенному двору, — не учили меня рыцарским забавам. Где бы еще представился случай поддержать славные традиции предков?

— Ты о чем? — удивился Войцех.

— Ну как же, — рассмеялся фон Таузиг, — преломить копья во имя прекрасных дам, содрать выкуп с выбитого из седла противника и напиться до умопомрачения. Штальхоф — одно из последних мест в Германии, где проводились турниры. Пандус, ведущий на верхнюю галерею, видел? Это чтобы рыцари могли покрасоваться перед очами курфюрста.

Дитрих снова обреченно вздохнул и махнул рукой.

— Все равно вряд ли я втиснусь в те доспехи, которые там выставлены на обозрение публики. Да и копья я там не приметил.

— Мои предки под Грюнвальдом без всяких доспехов тевтонских рыцарей с коня ссаживали. Так что можем напиться и без выкупа, вскладчину. В честь общей победы над мрачным наследием прошлого.

— Идет, — согласился Дитрих, — завтра после учений и займемся восстановлением рыцарских традиций.

Шум голосов и лязг железа они услышали еще у Хоффкирхе, возвышавшейся над набережной темной громадой. Петерсдорф пришпорил коня, и офицеры последовали его примеру, галопом пролетев по Дворцовой площади, высекая подковами искры из старой брусчатки. На въезде в Конюшенный двор их остановил часовой. Несмотря на бурные события, по-видимому, происходившие во дворе Штальхофа, караульную службу черные гусары несли исправно, что весьма порадовало Шемета, чей полуэскадрон находился на боевом дежурстве.

Завидев командующего кавалерией, гусары толпой бросились к нему. Красный от стыда Ортманн и бледный от гнева Шемет, не сговариваясь, пустили коней вперед, перекрывая шум голосов зычными словами команды к построению. В несколько минут порядок был восстановлен, и корнет Эрлер, дежурный по эскадрону, направился к спешившемуся Петерсдорфу с докладом.

Из доклада следовало, что командир эскадрона, ротмистр Вольфганг Метцингер, «попал в плен к неприятелю». Седой фридриховский вояка, не взятый на регулярную службу по возрасту и вздорному характеру, благоволил к молодежи, с восторгом выслушивавшей его байки о Семилетней войне, не раз заставлявшие Войцеха украдкой усмехаться в усы, не столько от недоверия к самим историям, сколько от того почти эпического значения, которое ротмистр придавал весьма скромному вкладу гусарских полков в кампании Старого Фрица.

От приглашения к Кернеру Метцингер отказался, сославшись на усталость и боль в старых ранах. Однако же вечером, проследив за обустройством эскадрона и расстановкой караульных, решил воспользоваться оказией, чтобы, по его собственным словам, «отпраздновать славное взятие Дрездена». Учитывая, что французские войска оставили город без боя за три дня до вхождения в него Силезской армии, повод был, мягко говоря, притянут за усы.

Прихватив с собой особо восторженную молодежь в лице эскадронного барабанщика Иоганна Дасслера, корнета Зигфрида Энгеля и вахмистра Гюнтера Цоха, Метцингер пешком отправился за Эльбу, в Новый город, где воплотил свое намерение в изрядное количество бутылок рейнского. Дрезденцы, до поры бесстрастно выслушивавшие победные здравицы и грубоватые прусские шутки, однако, не стерпели, когда ротмистр коснулся в своих громких разглагольствованиях персоны Фридриха-Августа, обвинив саксонского короля в трусости и двоедушии. Завязалась драка, и подоспевшая городская стража уволокла буянов в Блокгауз, где разместился полицейский участок. Цоху удалось скрыться по дороге, и вахмистр принес черные вести в эскадрон, тут же вскипевший праведным гневом и порешивший большинством голосов поспешить командиру на выручку.

— Я надеюсь, приказ командующего армией генерала фон Блюхера тут всем известен? — ледяным тоном осведомился Петерсдорф, выслушав доклад. — К саксонцам относиться со всем уважением, как к вероятным союзникам, в бой вступать только при угрозе жизни, по возможности уходя от сражения даже в этом случае. Административный арест такой угрозой не является. Все, не явившиеся завтра к вечерней поверке, объявляются дезертирами, и эскадрон выступает без них. Разойтись!

— Господин майор, — тихо спросил Войцех, подходя к Петерсдорфу, — Метцингер, безусловно, получил по заслугам. Но мальчишек жаль.

— Они не мальчишки, а гусары, молодой человек, — усмехнулся майор, — кто бы говорил, герр лейтенант, но не вы. Выбросьте из головы эту историю и идите спать. Завтра с утра у вас дел непочатый край, учения не отменяются. Возьмете на себя временное командование эскадроном.

— Разрешите провести учения на городских улицах! — у Войцеха промелькнула шальная мысль, но он и сам еще не знал, как ее осуществить. — Здешний двор предназначен для ристалищ, а не для экзерциций.

— Разрешаю, — усмехнулся Петерсдорф, — главное, не переусердствуйте, герр Шемет.

Своим новым положением Войцех не замедлил воспользоваться, созвав офицеров эскадрона на военный совет. Участники пробирались в небольшую каморку, заваленную каким-то средневековым хламом, по одному, стараясь не привлекать внимания. На шаткий стульчик с треснувшей ножкой поставили свечу, и отблески пламени, раздуваемого сквозняком из-за потертого гобелена, которым было завешено выбитое окно, плясали по стенам, придавая собранию вид таинственного заговора.

— Если ротмистра завтра объявят дезертиром, — не тратя времени на долгое вступление, начал Войцех, — позор всему эскадрону. И за меньшее части распускали. Но и приказ командующего нарушать нельзя. Да и стражники ни в чем перед нами не виноваты, они честно исполняли свой долг.

— Если сделать ничего нельзя, — недовольно заметил Ортманн, — тогда зачем мы вообще собрались? Вставать ни свет, ни заря.

— Затем, чтобы решить, что делать, — улыбнулся фон Таузиг, — верно, герр лейтенант?

— Верно, — кивнул Шемет, — но времени действительно в обрез. Так что давайте ваши предложения, господа.

— Может, обратиться к перфекту? — с сомнением в голосе спросил Ортманн. — Хотя это может занять не один день, а майор своего решения менять не будет.

— И слухи по всему городу пойдут, — добавил Дитрих, — нам это ни к чему.

— Значит, надо придумать что-то такое, чтобы стража оказалась заинтересована в пресечении слухов, — заметил Войцех, — но что?

Он вдруг замолчал, приложил палец к губам и прислушался к воцарившейся в каморке тишине. Где-то скреблась мышь, ветер шуршал гобеленом, тихое дыхание собравшихся эхом отражалось от каменных голых стен.

— Корнет Лампрехт, — строгим голосом, но едва сдерживая улыбку, произнес он, — вы можете покинуть укрытие и принять участие в собрании.

— Как вы догадались, герр лейтенант, что это я? — удивленно спросил Карл, выбираясь из-за гобелена. — И с каких пор я стал корнетом?

— С этой минуты, — рассмеялся Войцех, — в связи с моим повышением командный состав эскадрона нуждается в экстренном пополнении. И кто еще мог влезть в окно по отвесной стене? Никого другого плющ бы не выдержал.

— Простите, герр лейтенант, — смутился Карл, — мне не следовало…

— Оправдываться потом будете, корнет, — вмешался Ортманн, — у нас есть более важные дела, чем выслушивать оправдания любопытного мальчишки.

— Решаете, как организовать побег ротмистру Метцингеру? — самым невинным голосом осведомился Карл. — Его держат в Блокгаузе, на втором этаже. Всего-то дел, что решетку перепилить и выпустить узников.