Анна Николаевна мило улыбалась, показывая ямочки на щеках, щебетала:

— Конечно, вам здесь скучно, Николай Иванович. Я очень благодарна вам за ваше милое общество.

— Искусством занимаетесь, поручик? — обратился ко мне Самфаров.

— Какое имеете в виду, господин полковник?

— Вокальное, хореографическое.

Я недоумевающе посмотрел на полковника.

— Искусство вообще я люблю, господин полковник, но вам вероятно небезызвестно, что за два года пребывания на фронте кроме как в боевых делах, в постоянных наступлениях и отступлениях, кроме вечной заботы о солдатах, ни о чем другом не приходилось и думать. Я отучился даже вспоминать о подобных вещах. Когда побываешь в отпуску, стараешься использовать короткий срок для посещения театра.

— Вы напрасно не бываете в нашем полку. Анна Николаевна может засвидетельствовать, что в Олеюве мы ни одного дня не пропустили, чтобы не поставить спектакля или не организовать музыкально-вокального вечера.

— Вы прямо-таки кудесник, Николай Иванович, — прощебетала Анна Николаевна. — Как это у вас все быстро получается! Чудесный вы организатор! Вы знаете, — обратилась она ко мне, — полк только что прибыл в резерв, а на другой день уже был спектакль для всего полка. Приспособили большую конюшню под зрительный зал и сцену. Музыканты и артисты нашлись в самом полку.

Николай Иванович весь сиял. Его сплошная лысина блестела, точно масляный блин.

— Анна Николаевна замечательная актриса, — снова обратился ко мне Самфаров, — у нее такой чудесный голос, она так великолепно им владеет.

— Что вы, Николай Иванович, — скромно опустив глазки, произнесла Анна Николаевна.

— Нет, нет, вы не скромничайте, Анна Николаевна, ваше место, как только окончится война, на большой сцене.

— Я знаю господина полковника очень давно, — обратился я в свою очередь к Анне Николаевне. — Я имел счастье служить с ним в одном полку перед войной, и весь полк восхищался господином полковником за его артистические таланты и уменье дать солдатам полка разумное развлечение. В тульском народном доме не проходило ни одной недели, чтобы под руководством Николая Ивановича не был поставлен спектакль.

От моих похвал Николай Иванович расцвел еще больше.

Вошел конюх Самфарова с докладом, что лошадь готова ехать на позицию.

— Грустно покидать вас, Анна Николаевна, но я надеюсь, что вы заглянете к нам в Гнидавские выселки.

— Если позволите, то я и сейчас с удовольствием проехала бы с вами, Николай Иванович.

— Чудесно, чудесно, очаровательно! — потирал от удовольствия руки Николай Иванович и несколько раз приложился к ручке Анны Николаевны.

Оставшийся со мной начальник полицейской команды 12-го полка, прапорщик Чистяков, рассказал, что Анна Николаевна — доброволица 12-го полка, пробыла около месяца в полку и неотступно находится при штабе.

— Не люблю я баб на позиции. Их дело с горшками воевать. А тут от них только совращение одно.

Я вспомнил, что у нас в полку тоже имеется две добровольцы, одна в 3-м батальоне, Маруся Туз, — последнее не фамилия, а прозвище, данное солдатами за ее чрезвычайно округленные формы, — а другая Ольга Ивановна — в 1-м батальоне.

Маруся Туз откуда-то из-под Киева и, если верить «Солдатскому Вестнику», чуть ли не из публичного дома. Живет при роте, старается нести исправно службу, но этому мешают ее физиологические особенности. Хотя и в солдатском одеянии, но женщина… Вместо того чтобы с людьми своего взвода итти на разведку или на работу или в полевой караул, ей приходится чаще всего направляться в землянки офицеров, которые приглашают ее затем, чтобы позубоскалить, а злые языки говорят, что еще кое за чем…

Эта Маруся Туз месяц тому назад выбыла из полка будто бы по беременности.

Ольга Ивановна — другой тип.

Гимназисткой была влюблена в какого-то прапорщика, своего жениха, который был убит в первые месяцы войны. Тогда она надела солдатское платье и отправилась на фронт «мстить» немцам. Исправно ходит в караул, в разведки, имеет уже георгиевскую медаль, и солдаты про нее ничего дурного не говорят. Находится в полку по сие время.

Пребывание в резерве хорошо тем, что дает возможность очистить себя от грязи и пожить в человеческих условиях. Солдаты приводят себя в человеческий вид, стригут волосы, бреются, надевают чистое белье, чинят обмундирование, поправляют амуницию и т. д.

Питание за время пребывания в резерве более регулярно, пища получается в горячем виде, на позицию же подается в остывшем.

Офицеры все дни резерва проводят в кутежах, игре в карты. Снаряжают своих денщиков далеко в тыл за самогонкой, — а то скупают в аптеках тройной одеколон, который сходит за водку.

Читать почти нечего. Газеты приходят старые, и то в большинстве это — «Московские Ведомости». За последнее время московские газеты, как, например, «Раннее Утро», «Русское Слово», стали приходить с большими перебоями.

На этот раз пьянства было меньше, но за картами люди просиживали с утра до утра. Некоторый диссонанс внес Боров, откуда-то достававший целые пачки газет с речами думских ораторов. Кроме газет Боров достал запрещенные к опубликованию речи Милюкова, Пуришкевича и других думцев. В этих речах правительство обвинялось в подлости, бездействии, тайных сношениях с немцами, правительственной чехарде и т. п.

Речи Милюкова и других читались по секрету.

Присутствовавший при чтении Земляницкий апатично говорил:

— Чорта ли им там ни говорить! Послать эту самую Думу сюда под Манаюв, глядишь, совсем бы другое запели. А в общем, плохо, братцы, войну надо кончать.

— Как это кончать? Отдать Польшу, захваченную немцами?

— А на кой чорт нам нужна Польша? — продолжал Земляницкий. — Что мы от этих «панов» получим? Сволочь они, больше ничего. Взять хотя бы нашего Мухарского, чистейший поляк, а кто считает его порядочным человеком? Подлиза!

— Ну, батенька, — возражали ему, — нельзя же по Мухарскому судить обо всем польском народе.

— А ну вас к чорту! Давайте лучше в железку продолжим.

И Земляницкий тянулся за картами.

Перед окончанием резерва в Лапушаны прибыло новое пополнение для полка, состоящее в большинстве из украинцев. В первый же день прибытия с ними произошли недоразумения. Еще с разбивки по ротам для вновь прибывших был приготовлен обед отдельно, из получавшей уже права гражданства чечевицы.

Выстроились перед походной кухней с котелками за получением пищи. Повар стал разливать. Первые получившие пищу солдаты, отойдя в сторонку, попробовали похлебку и демонстративно начали бросать котелки на землю.

— Эту бурду у нас свиньи есть не будут! — закричало несколько человек.

— Что такое, чем плоха? — спрашивают другие.

Один из солдат, свыше двухметрового роста детина, поднял свой котелок и начал медленно сливать из него чечевицу, которая была, как и при всех предыдущих варках, неразваренной.

— Это не крупа, а дробь! — громко кричал один из них. — Австрийцы на позиции пулями кормят, а здесь дробью начиняют! Не будем есть!

— Долой! — закричали другие.

Поднялся невообразимый шум, гам. Несколько солдат набросились на кашевара. Стащили его с кухни, другие, подпирая плечами, опрокинули котел, и все содержимое кухни вылилось на землю.

К месту происшествия немедленно прибыл Хохлов в сопровождении попа и адъютанта.

Собрав всех вновь прибывших, он произнес резкую речь о воинской дисциплине, о том, что на фронте всякое действие, несоответственное со званием солдата, повлечет за собой отдачу виновных под полевой суд. Понуро и молчаливо слушали солдаты, вслед за Хохловым священник, призвав божье благословение на головы вновь прибывших, начал разъяснять волю и милосердие божье, ведущее к победе русское воинство и государство российское.

В заключение мне было приказано немедленно разбить солдат поротно и предупредить ротных командиров об установлении за ними наблюдения.