«Пожалуй, важнейшая цель — приобрести такую соратницу!» — решил Альфред Семенович Мараньев. И, предвкушая завтрашнее и последующее свое торжество, подумал, что Нелли необходимо для боевой закалки пройти через своеобразное испытание.

На другой день ровно в 19.00 Люция Александровна Крылатова была в проходной института.

Она сознавала свою недостаточную подготовленность к встрече — не знала точно, как начнет разговор, чего именно потребует от Мараньева? А все потому, что поступала она сейчас вопреки неписаным законам своего поколения.

В той жизни, которую она прожила, предполагалось, что открытое столкновение с врагом происходит, главным образом, на линии фронта: Испания, рубежи Великой Отечественной… И не принято было в той давней жизни требовать гласности в борьбе даже с явным интриганом и клеветником.

— Куда прешь?! — заорала толстая мужеподобная вахтерша, ткнув Крылатову здоровенным кулаком.

Люция непроизвольно ахнула и машинально попыталась отстранить бог весть как оказавшуюся на ее пути хулиганку, которую она явно ошибочно приняла за вахтершу.

— Дерешься?! — завопила та. — Меня предупредили, что полоумная аферистка! Кто-нибудь вызовите милицию! Уже пришла, которую ждем!

— Да вы что, с ума сошли?! — вспылила Крылатова, резко срывая правой рукой со своего левого плеча цепкую хватку вахтерши. («Да, кажется, все-таки вахтерша!» — промелькнуло в сознании Люции.)

При этом большая сумка Крылатовой смазала женщину по лицу. Та закатилась в истошном вопле:

— Она дерется! Помогите!

Появились люди. Недоуменные и возмущенные лица, жесты, возгласы:

— Что случилось?! Что за безобразие! Мы выполняем сверхурочную программу, немедленно прекратите шум!

Люция вырвалась, бежит к лестнице. Вахтерша — за ней. Догнала, повисла сзади, истерически плача и хохоча:

— Сво-сво-сволочуга! Не удерешь теперь!

Чья-то крупная голова на коротком туловище в пышном оранжевом оформлении встречно боднула Крылатову в грудь так, что она пошатнулась, едва не упала, а вахтерша, не ожидавшая резкой встряски, свалилась на паркет и покатилась по нему с пронзительными проклятиями.

«Нет, это не на самом деле, этого не может быть!» — горячечно проносилось в сознании художницы.

— Успокойтесь, товарищ Крылатова! Вы ведете себя непозволительно! — услышала Люция знакомый голос.

И, растерянно вскинув голову, увидела Мараньева. Почти прямо перед собой, на лестничной площадке. Рядом с ним стояла белокурая статуэтка с неподвижным личиком приятной расцветки.

«Как на сцене! — еще слепая от волнения, подумала Крылатова. И в тот же миг прозрела: — Конечно, как на сцене! Спектакль, самый настоящий спектакль разыгран здесь!»

И собрала всю свою волю в железный жгут, и связала себя этим жгутом, чтобы не завязнуть еще больше в хитросплетенной паутине спектакля.

— Как вам не совестно, товарищ Крылатова! — выговаривал ей тем временем Мараньев. — Вы оскорбили, довели до истерики заслуженную, безупречную труженицу. Не переживайте, Раиса Власьевна, — Мараньев неспешно подошел к вахтерше и покровительственно потрепал ее по плечу. — Не расстраивайтесь! Мы живем в стране, где никому не дозволяется оскорблять честного труженика. Художница Крылатова должна будет извиниться перед вами, я лично прослежу за этим.

Железный жгут помог: Люция сдержала гневную вспышку. Молча повернулась, решительно направилась к выходу. Ускорила шаг и выбежала на улицу, почти физически ощущая за спиной опускающийся занавес спектакля.

Мараньев позвонил в тот же вечер. С официальной любезностью объяснил, что, по-видимому, известной художнице Крылатовой придется все-таки извиниться перед скромной труженицей, вахтером Папорошниковой, ибо никакая известность не дает у нас в стране права на разнузданное поведение! Сотрудники института возмущены, требуют направить в соответствующие инстанции документ «Хулиганка в роли защитницы Красного Бора!».

Люция Александровна бессильно молчала, вяло соображая, что ей не удивителен ни звонок Мараньева, ни произнесенный им текст.

Лишь в первую минуту после побега из института Люция считала спектакль завершенным. И тут же поняла, что последует продолжение. Вот оно и последовало.

— Когда вы сможете извиниться перед заслуженной работницей института, Люция Александровна?

«Он, стало быть, понимает, что я приду просить прощения, чего бы это мне душевно ни стоило; понимает, что я попытаюсь смиренно противодействовать отсылке их «документа» в «инстанцию».

— Завтра! — тяжело выдохнула она.

— Пожалуйста, завтра в семнадцать ноль-ноль, чтобы никого не задерживать после окончания рабочего дня!

«Почудились мне торжествующие нотки в его голосе или он уже чуть ли не открыто наслаждается успехом хитросплетенного спектакля? А может быть, рановато ему торжествовать? Может быть, я смогу перенести унижение?»

Не могла заснуть она всю ночь. Ходила по комнате, вздрагивая от храпа своего сожителя за стеной — бредово чудилась ватная стена и что Алексей задыхается под пухлым ее навалом.

Ходила, и снова ложилась, и опять вскакивала записать фразу завтрашнего покаяния. Но понимала, что главное — подготовиться морально к публичной казни. Во имя спасения Красного Бора.

Кажется, подготовилась все-таки…

В силу профессиональной привычки к мысленным моментальным зарисовкам Люция Крылатова глядела, как бы со стороны, на себя, вошедшую в семнадцать ноль-ноль в кабинет Мараньева. Полубезумная старуха, одержимая лишь одним стремлением — спасти деревья!

Наверно, в эпоху средневековья люди так шли на костры за свои убеждения. В двадцатом веке — более утонченная казнь: Люции Крылатовой надо солгать, признать себя виновной в том, в чем не виновата.

— Я прошу прощения, прощения, — бормочет старуха.

— Пожалуйста, повторите погромче, Люция Александровна! — ровно произносит Мараньев.

Старуха затравленно озирается, ищет взглядом кого-нибудь, кто догадался бы, что она лжет, спасая Красный Бор.

Облик молодости ищет она вокруг себя: ведь она пытается спасти деревья для молодежи, для будущих поколений!

Облик молодости, вчерашнюю белокурую статуэтку нашел напряженный взгляд старухи. И смягчились, затуманились диковато блестящие, карие, почти оранжевые глаза: причудливый аляповатый кулон украшал блузку миловидной молодой женщины.

«Господи, не иначе как из консервной банки выделано!» — внутренне улыбнулась Люция Александровна, еще даже не веря тому, что сохранила способность улыбаться.

И ни художница Крылатова, ни директор института Мараньев не узнают, что у них, представителей противоположных видов двуногих существ, была в процессе взаимоотношений как бы точка пересечения их орбит, была одинаковая эмоциональная оценка одного и того же факта. Одинаковое сентиментальное умиление перед молодостью, пытающейся изо всех своих силенок казаться богаче, чем она есть.

…Нелли чувствовала себя неуютно под напряженным взглядом старухи, словно вытягивал из нее диковатый взгляд смутные темные видения детства, которые она давно затолкала куда-то глубоко внутрь себя, чтобы не мешали будничной целеустремленной деловитости.

…Надымленная контора немецкого наемника-старосты всплыла из глубины памяти, солдаты немецкие, избивающие Неллину мать в растерзанной одежде, и молчащая от ужаса крохотная девочка, она сама, Нелли, за косяком двери.

И нынешняя Нелли кинулась к столику в углу, налила в стакан минеральной воды и решительно предложила Крылатовой:

— Пожалуйста, один глоток и пойдемте!

Даже подтолкнула старуху к двери, не обращая внимания на окружающих.

— Вы здесь работаете? — спросила Люция Александровна белокурую статуэтку, когда они спускались по лестнице. Спросила просто так, лишь бы что-нибудь произнести.

— Работаю… Пока… Хорошая зарплата здесь, — хмуро сказала Нелли. — Я много умею делать. И я, знаете ли, очень хороший секретарь. Я слышала, что вы связаны с Комитетом защиты мира. Может быть, там нужен хороший секретарь? А если не в Комитете защиты мира, то еще где-нибудь.

— Я обязательно спрошу, — серьезно пообещала Люция Александровна, не догадываясь, что в этот момент белокурая статуэтка навсегда отказалась от совсем иных заветных своих планов…

В тот же вечер Люция Александровна, постаревшая, как она сама чувствовала, на несколько лет, пришла в райком партии. Просто повидаться с Латисовым. Без намерения рассказывать о только что происшедшем. (Пусть Николай Юльевич узнает от Мараньева и… не поверит мараньевской версии!)

Люция Александровна выждала под приветливым взглядом Виктории Павловны выхода от Латисова последнего посетителя и, шагнув к двери кабинета, почти столкнулась с первым секретарем.

— Телепатия! — воскликнул Николай Юльевич. — Я только что собрался заехать к вам по пути домой, узнал, что вы живете сейчас с внуками.

— С Наташей случилось несчастье?! В райком пришла телеграмма? — сдавленно выговорила Крылатова. В той жизни, которую она прожила, секретарь райкома партии мог появиться в доме коммуниста лишь при исключительных обстоятельствах, скорее всего, трагических.

— Я ничего не знаю о Наталье! — удивился Николай Юльевич, поддерживая художницу за локоть. — Речь совсем о другом. Я намеревался, да вот не получилось, поговорить с вами в домашней обстановке, неофициально, чтобы вы хотя бы ко мне не имели претензий…

— Претензий? Каких претензий?

Латисов увел ее в свой кабинет, усадил на диван, а сам, подобно комсомольцам ее поколения, уселся на стол.

И… смахнул все «ватные стены», обнажив их совсем не ватную основу:

— Есть указание снять художницу Крылатову с партийного учета в производственном объединении и в связи с этим не давать ей никаких партийных поручений!