Он выразительно пожал плечами, подчеркивая свое несогласие с указанием. Сказал с невеселой усмешкой:

— Первый секретарь райкома, как вы прекрасно понимаете, не всесилен. То есть, попросту, очень мало может сделать из того, что ему хочется совершить.

— А хочется? — спросила Люция Александровна, пронзительно глядя на него.

— Конечно.

— Как же вы выходите из такого затруднительного положения? — В ее сегодняшнем тусклом голосе прозвучали задорные нотки. Николай Юльевич ответил очень серьезно, тщательно выбирая слова:

— Я стараюсь делать ежедневно хоть что-нибудь полезное.

Он хотел сказать: «Для спасения Красного Бора», но ограничился гораздо более мягкой формулировкой, как более точной.

— Например?

Он видел, что Крылатова была явно заинтересована, и ответил тоже с огоньком задора:

— Например, пока различные комиссии тянут с проблемой Красного Бора, мы приняли решение, безусловно снижающее некоторые вредные влияния на лес. Мы запретили проезд автотранспорта через Красный Бор. Мало того, что машины создают замкнутую циркуляцию бензинных паров, они еще купаются в озерах, отмывают грязные бока!

Крылатова улыбнулась: секретарь райкома, типично для своего возраста, говорил об автомашинах, как, очень возможно, его предшественник в тридцатые годы говорил о коровах, козах или баранах.

— Кстати, как там Шашлыков? Я по просьбе Наташи перевела детишек в другую школу.

— Из Министерства просвещения РСФСР пришло указание «не трогать Шашлыкова». Его назначили временно исполняющим обязанности директора восьмой школы. Приходится повторить, что первый секретарь райкома не всесилен.

Николая Юльевича не удивляли вопросы Крылатовой, не имеющие прямого отношения к ее фактическому изгнанию из коллектива инструментальщиков: старуха вела себя сейчас по законам своего поколения. Николаю Юльевичу приходилось не раз встречаться со сверстниками художницы, и он знал, что органически усвоенная ими железная этика первых пятилеток запрещает человеку возмущенно реагировать на несправедливость, касающуюся его лично. И тем более расспрашивать, кто именно поступил подло, какую «телегу» куда написал, как сформулировано принятое несправедливое решение и т. д. и т. п.

Но Николай Юльевич Латисов жил по законам своего времени и своего поколения: он был убежден, что коммунист должен бороться не только за всеобщее благо, но и за свое личное доброе имя! И для того, чтобы успешно бороться, должен знать конкретно, против какого зла вести борьбу.

Он уже отдавал себе отчет, что ошибся в Мараньеве. И понимал причину своей ошибки: в директоре института его привлекали качества, как бы противостоящие разгильдяйству, расхлябанности, лености, невежественности. Привлекали до того момента, пока Николаю Юльевичу не стало ясно, что Мараньев просто энергичный карьерист, преследующий одну цель — личную выгоду.

Первый секретарь райкома партии рассказал пришедшей к нему коммунистке, как ловко использовал Мараньев зарубежную антисоветскую кампанию, в ходе которой упоминалось имя Крылатовой.

— Я действительно чувствую себя так, словно меня на старости лет выгнали из родного дома, — призналась Люция Александровна. — Я понимаю, что мое прикрепление к партийной организации инструментального цеха, строго говоря, не соответствует букве Устава, но ведь инструментальный — мой родной дом! — повторила она. Формально встреча с первым секретарем райкома партии не дала Крылатовой ничего: ее так и не восстановили на партийном учете в заводском коллективе. Но откровенный партийный разговор, Люция чувствовала, был для нее прямо-таки спасительным. Хотя она пока не знала, почему «спасительным», от чего «спасительным» и для чего.