Вагранов едва не проявил откровенного недоумения: собеседница, кажется, предполагает, что будет «другой раз»? Ну уж нет! Он намерен именно сейчас разузнать все, что ему нужно!

Его недоумения она не почувствовала.

— Так вы все-таки расскажите подробней. И нелицеприятно, — повторил он. И, почему-то уверенный, что его ответная ирония не обидит собеседницу, добавил: — Обстоятельно расскажите, как в хорошем романе. Учтите, что я до вашего прихода не знал ни о собрании в бытовке, ни о предложении построить стадион, ни о том, что директор завода, против этого предложения. Не знал всего того, что вы здесь накидали мне!

И она стала рассказывать подробно, почти неотрывно глядя ему в глаза сияющим, ожидающим взглядом. И Вагранов постепенно привыкал к этому странному взгляду. В конце концов, мало ли как люди смотрят друг на друга! Гораздо важнее то, что в рассказе Ольги Владимировны, в отличие от ее выступления во Дворце культуры железнодорожников, многое было нешаблонным, интересным и очень нужным для его статьи. По рассказу Вагранов представил себе, что называется в красках, собрание в бытовке, аппаратный цех завода с его парадоксами, литовца — начальника цеха, бригадира слесарей-сборщиков с его «боже мой», а главное, Александру Матвеевну Лаврушину и многих монтажниц из ее бригады.

Андрей Степанович уже чувствовал себя так, будто давно и хорошо знал свою, в сущности, малознакомую собеседницу. Это немного озадачивало его. В каком-то месте ее рассказа он перебил:

— Что же касается демократии — вот посмотрите!

Четким жестом Вагранов протянул собеседнице раскрытый ленинский том, но недоуменно заметил, что загорелая, очень спортивная по виду рука Пахомовой дрожит, и снова пододвинул книгу к себе. Прочитал вслух:

— Вот ленинское понимание демократизма по сути, — сказал Вагранов. — В нем слышно, — он вопросительно взглянул на обращенное к нему помолодевшее лицо, — слышно нелицеприятное государственное требование работать с массой и руководить массой, да, если хотите, управлять массой, то есть, иными словами, управлять страной… — И, уже просто думая вслух, Вагранов продолжал: — Очень важно, уметь увидеть Ленина не только в прошлом, а таким, каким он был бы сегодня, представить себе, как оценивал бы Владимир Ильич нынешнюю обстановку, как действовал бы… Знаете, с чего я начал здесь? — Вагранов внутренне отметил, что ему интересно не только слушать посетительницу, но и рассказывать ей. — Я начал с того, что пригласил из Москвы сюда, в редакцию, Фофанову, хозяйку петроградской конспиративной квартиры, чтобы рассказала не по-газетному, — Вагранов улыбнулся, — а жизненно о Ленине. Не знаю, дошло ли до коллектива… Специально машину посылал.

А когда Пахомова заговорила несколько по-газетному о соотношении научно-технической революции и проблемы управления, Вагранов, уверенный в сложившемся между ним и его собеседницей взаимопонимании, снова спокойно перебил:

— Вы, конечно, правы в том, что важная проблема управления возникает уже на уровне бригады, но меня больше интересует социологический аспект… Впрочем, — неожиданно поправился он, — здесь есть связь!

Придвинул к себе небольшой блокнот. Надо сделать пометку о связи между использованием механизма управления и микроклиматом в коллективе. Но его намерение, кажется, прямо-таки напугало Ольгу Владимировну: она побледнела так, будто с лица мгновенно сошел загар.

Вагранов пожал плечами:

— Ну хорошо. Я не буду записывать. Пожалуйста, продолжайте. Хотя, откровенно говоря, у меня уже сложилось полное представление благодаря вам.

— Похожий блокнот, — тихо сказала она, очевидно думая о чем-то своем. — Можно вопрос, не относящийся к бригаде монтажниц, то есть не прямо относящийся?

Вагранов постарался не взглянуть на часы:

— Можно.

— Видите ли, я всю жизнь старалась научиться мыслить… Но действительно ли главная положительная черта человека — умение мыслить и уважать эту способность в других?

Вагранов невольно поморщился: в самом деле никакой связи с тем, что его интересовало. Ответил почти машинально:

— Пожалуй, мне легче сказать, какое главное отрицательное качество. По-моему, самодовольство!

В наступившей паузе она, кажется, пережила что-то опять-таки свое, личное. И, кажется, догадавшись, где лежит нерв, делающий разговор интересным и нужным для Вагранова, кивнула.

— Во всяком случае, самодовольство не то качество, которое помогает человеку стать фактическим лидером… Раиса Легкобыкова самодовольна. Марьяна Крупицына тоже. Но у нее это, пожалуй, от красоты. У Юлки Дерюгиной самодовольства нет, хотя на первый взгляд есть… А вот, — продолжала она, уже увлеченная мыслью, — если говорить не только о микроклимате в бригаде монтажниц, а обо всем заводе, то как же Озолов? Он, безусловно, самодоволен. Но он мыслящий человек. Например, в его доводах против строительства стадиона силами молодежи есть логика, верно?

— Есть.

— Так, значит, Озолов прав?.. Меня особенно поразил его аргумент, что молодежь после субботников на строительстве стадиона будет приходить на завод усталая.

— Я не изучал этого вопроса. Но очень возможно, что в своих доводах Озолов прав. А вот мыслящий ли он человек? Не знаю. Умный директор — по-настоящему умный — выявил бы фактического лидера в бригаде… Руководитель должен быть заинтересован в том, чтобы понятия «формальный лидер» и «фактический лидер» соединялись в живой, конкретной личности… Вот разразился тирадой, вы уж извините за нравоучительный тон! — Он откинулся на спинку кресла и рассмеялся. Подумал: «Ведь, ей-богу, ошарашил человека, хоть и знакома она с научной терминологией!» Сказал ободряюще и сознательно не стесняясь шаблона: — Вы, безусловно, правы в том, что надо воспитывать молодежь на конкретных задачах, развивать самостоятельность и ответственность за порученное дело. Что же касается усталости на субботниках… — Он снова заговорил горячо, обращаясь к близким ему сейчас проблемам: — Так вот, усталость на субботниках. А вспомните нас с вами в юности! Уставали мы? Уставали, конечно, но после субботника работали не хуже, а лучше! Потому что на субботниках создавался такой микроклимат, который духовно заряжает человека. Словом, на другой день после субботника производительность труда выше!.. Мне иногда думается, что у человека почти безграничные физические возможности, но только при включении его психической энергии. То есть так, как было во время войны, когда люди совершали невероятные подвиги, претворяя свою психическую энергию в действие…

Он замолчал. Ожило пережитое в годы войны, полностью заслонив его нынешнюю собеседницу. И, словно почувствовав это, она попыталась вернуть Вагранова в комсомольскую юность:

— Да, да! Помните тридцатые годы, середину тридцатых?! Я тогда на заводе была ответственной за техучебу. Помните техминимум? — Она отвернулась на миг и снова глядела ему в глаза. — Сейчас, на Шестнадцатом съезде комсомола, говорили, что сегодняшний девиз «От технического минимума — к техническому максимуму». Но уже тогда, давным-давно, я предлагала свое решение по какому-нибудь вопросу техминимума, мы спорили, я отстаивала свое предложение, потом принимали решение. Причем могла я предложить решение по какому-то определенному вопросу потому, что видела все в целом, ну, что ли, переживала за все! А сейчас у комсомола, по-моему, у нас на заводе только видимость приема решений!.. — Она помолчала и сказала уже другим тоном: — И сейчас у вас получается, что и Озолов прав, и я права… Отличный микроклимат!

Очевидно, она то ли почувствовала, то ли заметила, а может быть, знала от кого-то, что Вагранов понимает шутку. Впрочем, улыбнувшись смущенно, как бы извиняясь за шутку над социологией, она тут же спросила очень серьезно:

— А вы на месте Озолова разрешили бы комсомольцам самим взяться за стадион?

— А я вот что сделал бы! — воскликнул Вагранов, откидываясь на спинку кресла. — Я сделал бы самое простое: попросил бы собрать комсомольцев, изложил бы совершенно нелицеприятно свои доводы против, а они пускай бы попробовали защищать свое! И может быть, они согласились бы со мной — с директором завода, я имею в виду. Или, может быть, убедили бы в чем-то директора завода! Причем я сам предварительно изучил бы вопрос досконально и комсомольцев попросил бы сделать то же самое. И тогда это был бы не волюнтаризм — «я хочу, я не хочу», а научный подход и демократия!

— Ой, хорошо! — ахнула Ольга. — Потому что надо открыто обсуждать большие вопросы! Надо думать, спорить! Не может быть в комсомоле тишь, да гладь, да божья благодать! Надо помогать вытаскивать бури и штормы из душевных глубин в товарищеский коллектив!

— Не только в комсомоле, — вставил Андрей Степанович.

Она глядела на Вагранова с открытым восхищением, и, как ни странно, это было ему приятно: кажется, забыла свои горести, с которыми явилась сюда.

«Нет, не только с восхищением», — поправил себя Вагранов. Он угадал в своей собеседнице, в ее взгляде, словах, в интонации голоса то, что его особенно тронуло: веру в него — такого, каким он всю жизнь старался быть.

— Хорошо! — повторила Ольга. — Ну скажите, почему я сама не додумалась до такого научного подхода к демократии?!

— А утверждает, что она всю жизнь старалась научиться мыслить, — поддразнивающе сказал Вагранов и тут же пожалел, что сказал так.

Его собеседница была человеком с непредвиденными реакциями, она снова чуть не расплакалась, казалось, на этот раз не овладеет собой. Очевидно, была в ее судьбе какая-то боль, до которой не только нельзя было дотрагиваться, но даже отдаленно касаться больного места. И еще раз удивился он тому, что удержанные усилием воли слезы Пахомовой, так же как ее смех, сближают его с ней. Но он решительно не хотел думать на эту совсем неделовую тему. И так летело время, непрочитанные материалы в газету лежали перед ним, а главное, он уже рвался работать над статьей. Впрочем, ему не хотелось отпускать Ольгу Владимировну, что называется, на грани плача. Он уже заметил, уже знал, как поднять ей настроение, как ободрить ее: она в самом деле умела думать и загоралась от мысли.