— Вы спросили меня, какая связь между голосованием монтажниц и предложением построить стадион общественными силами? — напомнил он. — Это же очень просто!

Ее реденькие брови забавно поднялись вверх, а крупный рот приоткрылся. («Кого она все-таки напоминает мне и с ее приступами отчаяния, и с ее непосредственной восторженностью?»)

— Я внутренне знала, что есть связь, — обрадовалась она. А Вагранов удивленно понял, что ее радость заразительна.

— То есть абсолютно никакого открытия, — с удовольствием позволил он себе легкую иронию. — Эта связь — стремление рабочей молодежи реально участвовать в чем-то за пределами своего цеха, своего станка. Иначе говоря, за рамками своей прямой производственной активности. Понимаете, монтажницы затеяли голосование, подстегиваемые этим стремлением, и оно же в основе их предложения о стадионе! Понимаете, — заключил Вагранов с естественной для него доверительной интонацией, — мы часто повторяем, что от каждого рабочего многое зависит не только непосредственно на заводе, но и в государстве. А на деле как?! Получается, что товарищ Озолов не очень-то заботится о государственной роли каждого своего рабочего.

— Вы очень хорошо говорил… говорили, — старательно поправилась она, — во Дворце, — она раскрыла свой блокнот на закладке и прочитала запись: — «Задача расширения социально-политического актива и привлечения все более широких масс к управлению и контролю при укреплении руководящей роли рабочего класса».

— Записано прямо-таки стенографически, — удивился Вагранов.

Она ответила торопливо, но значительно:

— Я изучила стенографию. Ведь я тогда ее не знала, и вы догадались. А потом я изучила…

Вагранов кивнул, хотя ничего не понял. Впрочем, причина волнения Ольги Владимировны в ходе их беседы немного прояснилась: очевидно, она когда-то, серьезно не поладив с Озоловым, что и неудивительно, поехала в Москву, пыталась устроиться на работу в партийные органы хотя бы стенографисткой, а стенографией владела плохо: отдел кадров, естественно, отказал ей, почему-то сославшись на Вагранова…

— Мало ли какие недоразумения бывают в жизни, — успокоительно заверил Вагранов. — Я, откровенно говоря, просто ничего этого не помню. Если и знал, то давно забыл… И не хочу вспоминать!

Он вдруг почувствовал, что нашел эти важные слова, которые, кажется, бессознательно искал с момента прихода к нему Пахомовой. И повторил настойчиво:

— Да, забыл и не хочу вспоминать!

Помедлив, будто вслушиваясь не только в его слова, но и в еле различимое эхо от них, она сказала, как бы с готовностью прощая его:

— Да, я вижу, что вы забыли… Ну ничего. Главное — то, что вы жив-здоров, и то, что я понимаю, о чем и как вы думаете. То есть можно думать вместе, правда?

— Ну конечно, — подтвердил Вагранов, удовлетворенный свежей звонкостью ее голоса и не очень вникая в ее сбивчивое рассуждение.

— И последнее можно? — попросила она, уже вставая.

Вагранов тоже встал и на этот раз не удержался, взглянул на часы. Но все-таки улыбнулся:

— Можно.

Его задела и смягчила интонация «последней просьбы». Наверно, так говорит человек, собирающийся выложить свой главный аргумент.

— Помните, были челюскинцы, — торопливо сказала она, — тогда, давным-давно… — И уже иначе, старательно-ровно, закончила: — По-моему, для Шуры Лаврушиной челюскинцы остались символом, потому что они были как бы все одинаковы, вроде единой бригады. И мы все тогда обычно не называли отдельных имен, мы повторяли их общее имя — челюскинцы!

И снова — в который раз уже в разговоре с этой женщиной! — кольнуло в сердце и прошло. «Давление меняется, что ли, черт его знает?»

Вагранов посмотрел в окно.

— Челюскинцы, — повторил он медленно.

Почему-то не только льды, не только снежные просторы вставали в памяти за этим словом, но и лихие строчки давней комсомольской песни:

И какая-то бледная растерянная девчонка, оглушенная хохотом этих самых бойцов… Нет, он не хотел вспоминать. Но все же где он видел это?.. В кино?

Все еще глядя в окно, Вагранов машинально постучал ладонью по столу: важное, деловое он не намерен был забывать!..

Когда-то в юности, да и в более зрелом возрасте Вагранов очень интересовался походами ледокола «Сибиряков» и торгового судна «Челюскин». Он был уверен, что надо масштабно заниматься изучением среды, окружающей человека, начиная с Крайнего Севера. «Что будет, если непрерывно растущая техника растопит полярные льды?!» — говорил Андрей Вагранов еще на давней комсомольской конференции. Тогда многие комсомольцы пожимали плечами: «Надо думать не стратегически о том, что льды могут растаять, а тактически о том, чтобы крыши в общежитиях не протекали!» — «Правильная стратегия еще никогда не мешала тактике!» — парировал Андрей Вагранов.

И почти до последнего времени Вагранов нет-нет да и просматривал отечественную и зарубежную литературу о медико-биологических и социальных последствиях изменения окружающей среды. И отстранился он наконец от этих вопросов более всего под влиянием жены.

Прасковья Антоновна знала его жадную любознательность, такую разносторонность интересов, которая просто-напросто не укладывалась в рабочий день, даже состоящий из двадцати четырех часов. Она была практична: «Андрей, тебе необходимо, по примеру многих твоих товарищей, защитить кандидатскую, а потом докторскую диссертацию!»

Прасковья Антоновна знала своего мужа: если бы он сейчас всерьез занялся проблемой окружающей среды, никакой диссертации он не написал бы. С его темпераментом, с его способностью отказываться от личных интересов во имя принципиальной борьбы Андрей Вагранов взялся бы за решение огромных организационных вопросов, связанных с окружающей средой… Нет, социологические проблемы, как была уверена Прасковья Антоновна, гораздо легче укладываются в диссертацию, чем проблемы экологии, то есть окружающей среды.

Паня, не задумываясь, поддержала мужа, когда он решил поехать в область — изучить и поднять всерьез в областной прессе проблемы социологии и тем самым подготовить материал для своей диссертации. Словом, как он шутил, сузить окружающую среду, микроклимат планеты, до микроклимата завода. Паня поддержала его, несмотря на то что переезд из столицы в областной центр означал отказ от привычных удобств, не говоря уже о комфорте. Но Паня умела — правда, немного демонстративно — отказываться от всего этого.

И как радовалась Панюша, когда он на основе недавнего рейда газеты в аппаратный цех завода стал готовить свою первую большую статью по социологическим проблемам! Такая статья, в сущности, уже заявка на диссертацию!..

— Но челюскинцы для меня тоже символ своего времени! — подумал Вагранов вслух, снова полностью забыв о собеседнице. И даже удивился, поняв, что Ольга Владимировна Пахомова все еще здесь.

Удивленная растерянность была и на ее тонком, тронутом загаром лице, схожем сейчас с лицом той девчонки с какого-то кинокадра. Удивленная растерянность гостя, о котором хозяева забыли.

— И для вас тоже символ? — тихо переспросила она.

— Да. Только не в том смысле, как для вашей Шуры Лаврушиной. Мы тогда, да и потом действительно не знали имени каждого участника экспедиции. Мы повторяли общее имя — челюскинцы. Но партия, правительство сделали все для спасения каждого, да, для спасения каждого участника. В этом смысле для меня челюскинцы — символ. В смысле борьбы за жизнь каждого человека. — И, чуть-чуть задержав в своей руке ее маленькую крепкую руку, прощально добавил: — В статье о вашей Лаврушиной я подчеркну, что неправильно считать, будто мы в тридцатые годы полностью забывали о личности, а теперь, мол, под влиянием Запада неожиданно вспомнили!

— Я знала, что статья будет правильная, — сдержанно сказала она. — Будет, несмотря на то что Озолов категорически против. Это похоже на вас. Вы всегда был такой.

И она почти побежала к двери своей странной походкой. «Будто возвращается по узкой перекладине на свой край пропасти», — недоуменно подумал Вагранов.

На пороге она обернулась:

— Все-таки, да, пожалуй, все-таки главная положительная черта человека — мыслить и уважать эту способность в других.

А Вагранов с давно выработанной привычкой подытоживать каждую встречу оценкой мысленно определил: «Странное сочетание сильного характера и неуверенности в себе!»