Но на другой день, 14 апреля, на съезде перед началом вечернего заседания Оля случайно услышала разговор, после которого ей, как она вообразила, оставалось только забыть все, что было между ней и ее первым настоящим товарищем, забыть даже такую удивительную, незабываемую близость, тот самый высший момент хорошего, когда он накинул свой пиджак Оле на плечи!

Слушая разговор двух совсем пожилых людей в гимнастерках с орденами, — наверное, каждому было уже под сорок лет, наверное, партийцы в гостях на съезде, — Оля сначала не поняла, что случилось плохое, сначала считала, что все еще продолжается хорошее.

Пожилые хвалили Олиного волжанина, который стоял возле крайней двери среди красноармейцев.

— …Вот тот, что возле дверей? Немного сутулится, как будто стесняется своего высокого роста?

— Да, Андрей Вагранов. Умный парень. Талантлив. Культурен. Пожалуй, один из самых надежных выдвиженцев среди нового комсомольского актива. Очень хорошо работает. Недавно принят в партию.

— Хороший отзыв из обкома партии?

— Вагранов везде хорошо работает. У себя в области. Здесь, на съезде.

— Дисциплинированный?

— Точнее, самодисциплина. Поступает правильно, потому что иначе поступать не может. Очень острое чувство ответственности за каждый свой поступок. А думает самостоятельно. И мыслей своих не боится!

Спрашивающий снова показал взглядом на группу возле крайней двери:

— Ему дали задание побеседовать?

— Наверное. Но Андрей такой парень, который может сам себе дать партийное задание. И выполнит его… Надо поручить ему посмотреть свежим глазом проект Обращения съезда ко всем бойцам, командирам и политработникам Красной Армии…

Потом они стали рассуждать о том, что новые Программа и Устав ВЛКСМ, которые будут приняты здесь, на съезде, более четко определяют сущность комсомола. Комсомол должен перестать строить себя в полном соответствии с партийными организациями, он широкая беспартийная организация учебы и коммунистического воспитания всей советской молодежи. В том числе военно-патриотического воспитания…

Но Оля уже только приблизительно слышала разговор; все рассуждения о комсомоле заслонялись в ее сознании одной фразой: «Ему дали задание побеседовать». «Боже мой, до чего плохо! — думала Оля. — Значит, я совсем ничуточки не нравлюсь ему: он разговаривает со мной так же, как с другими, просто потому, что выполняет какое-то непонятное задание! Может быть, ему поручили собрать материалы для статьи в «Комсомолку»? Или в его областную газету? Постараюсь больше не видеться с ним, не попадаться ему на глаза. Не знаю только, смогу ли я когда-нибудь почувствовать, что жить хорошо. Ведь все-все кончено, и больше никогда не будет!»

Началось седьмое вечернее заседание, а Оля Пахомова вышла из Большого Кремлевского, чтобы больше уже не возвращаться на съезд. В Александровском саду она была одна; сыпался дождь, не успевший превратиться до конца в снег, и прохожие сворачивали к трамвайным остановкам.

Казалось Оле: все, что было в ней живого, кричало в душе. И наружу вырывалось то шепотом, то криком: «Да, да, знаю теперь, что это за штука такая — любовь! Знаю теперь — вот именно так бывает тяжело и больно! И жаль себя, и жаль прошлого — как он положил руку мне на плечо, чтобы помочь мне взять пальтишко, как мы вдвоем, первые во всем зале, зааплодировали, как он накинул на меня свой пиджак. Больше не будем видеться, ничего не будет! Сделаю так, чтобы совсем вытащить эту дурацкую любовь из души! Придумаю что-то. Прыгну с парашютной вышки в Парке культуры — вот что! Боюсь ужасно — и нарочно прыгну!.. Знаю теперь: когда в голос плачешь, вроде бы легче становится; тянется одна длинная нота: а-а-а!!!»

Оля прошла мимо куста, от которого ее «бывший товарищ» отломил вчера ветку. Остановилась как раз на том месте дорожки, где он вчера вычерчивал модель нацистской машины «нового порядка». «Значит, это он «работал» со мной и с другими?! Работал, работал, но ничего у него не получилось: я ухожу и больше не вернусь на съезд?!»

И вдруг Оля почувствовала новую странную боль от подуманного: «работал, но ничего у него не получилось». Как будто причиняло боль не то, что он «работал» с ней, а то, что у него «ничего не получилось»!

Четко, резко, определенно — в найденном фокусе — встали в памяти Оли слова доклада Косарева, которым она и Андрей, комсомолец в белом свитере, зааплодировали первые во всем зале: «…выяснять сомнения, разъяснять линию партии, пропагандировать ленинское учение…»

«Не может быть, чтобы ничего не получилось! — сказала Оля, кажется, вслух, не плача уже, не крича, а вся похолодев внутри. — Ведь он коммунист. И он столько успел объяснить мне, как же так, что ничего у него не получилось?» — не то шептала, не то думала она, почти машинально идя по дорожке обратно. Кремлевская стена, напоминавшая, как и вчера, развернутое красное знамя, была уже слева от нее за белым дождем.

Андрей Вагранов не узнал — Оля не рассказала ему — о том, что было с ней в Александровском саду. Оля не рассказала ему, что, избрав его в тот вечер на всю жизнь самым главным для нее человеком в мире, она в душе согласилась быть для него тем, чем он позволит ей быть сейчас. «Частицей комсомольского съезда? Ну и что же, ну и ладно! А когда-нибудь я все-таки стану достойной его!» — думала Оля.

…В зал до десятиминутного перерыва войти было нельзя, но выходить из зала можно. Оле очень хотелось, чтобы Андрей вышел, но она старалась не думать об этом. Чуть-чуть приоткрыв дверь в зал, Оля старалась вслушаться в чье-то выступление — очевидно, от Осоавиахима — о том, что аэроклубы являются сейчас центром, где летные кадры готовятся без отрыва от производства. Потом оратор рассказал, как в Майкопском аэроклубе на народном празднике демонстрация высшего пилотажа была ошибочно доверена воздушному хулигану. Он делал на низких высотах виражи, петли — все не по программе — и, в конце концов, на глазах у всего народа разбил самолет.

«Господи! Он ведь и сам разбился, — ужаснулась Оля. — Как хорошо, что мне уже не надо прыгать с парашютной вышки в Парке культуры и отдыха».

— Воздушные хулиганы ничего общего не имеют с теми героями-летчиками, которых мы чтим и уважаем. «Храбрость» воздушного хулигана — это «храбрость», вытекающая из панического страха перед серьезным изучением техники, — утверждал оратор.

Нет, Оля не могла согласиться с ним! Может быть, тот, кто совершал на низких высотах горки и петли, делал это потому, что иначе не мог вытащить любовь из своей души? А про панический страх перед серьезным изучением техники оратор сказал просто для красного словца. Перед высшим пилотажем иди, допустим, перед парашютными прыжками может быть панический страх. Не перед изучением техники!..

В дальней двери зала показался белый свитер. Он! Оля кинулась к нему. Прокатилась по паркету, как по ледяной дорожке Александровского сада. Нарочно раскатилась так, чтобы Андрей раскинул руки и удержал.

И он раскинул руки, и Оле показалось, что белый свитер обжег ей плечи, что уже и нет ее совсем — только огонь. Но Андрей Вагранов тут же отпустил ее и не рассмеялся, а сказал укоризненно:

— Катаешься как маленькая по паркету и не слышала, что комсомол похвалили за очень серьезную, политически важную работу по воспитанию у молодежи чувства советского патриотизма, чувства героизма, отваги!

Щеки у Оли горели и от стыда, и от счастья. От стыда — потому что она, трусиха, не хотела заниматься парашютным и планерным спортом. От счастья — потому что юноша в белом свитере, Андрей Вагранов, заметил ее отсутствие в зале.

— Ты умеешь стенографировать? — неожиданно спросил он.

Оля не умела. И лгать она тоже не умела. Но огонь, поглотивший ее, все умел и распоряжался по-своему всем Олиным существом.

— Я умею стенографировать, — солгала она.

— Меня вызывают в редакционную комиссию, а сейчас будет выступать товарищ Ярославский. Запиши поточнее самое важное, мне, может быть, сразу же понадобится для работы над проектом Обращения к бойцам Красной Армии.

Он быстро ушел, а Оля бросилась в зал и села на его место — его ряд был ближе Олиного к-трибуне. Неправдоподобно, но Оля была уверена, что умеет стенографировать. Ну, во всяком случае, почти стенографировать, то есть умеет очень быстро записывать самое важное.

И хотя получалось, что надо записывать прямо-таки все, Оля каким-то чудом успела записать довольно много. Товарищ Ярославский напомнил о значении ленинского призыва «Учиться, учиться и еще раз учиться» и вообще о значении выступления Владимира Ильича Ленина на III съезде комсомола. Товарищ Ярославский говорил, что надо больше читать классиков марксизма-ленинизма, а также критиковал комсомол за то, что «художественных школ очень мало, их почти нет». Про художественные школы Оля записала, хотя не поняла — при чем тут комсомол?

И вдруг Оле показалось, что самое-самое важное значение товарищ Ярославский вкладывает в заключительные слова своей речи:

— Перед вами вовсе не гладкий и ровный путь завершения великого нашего дела. Нам еще предстоят бои. На нас еще могут напасть, нам могут помешать в этом великом нашем мировом историческом деле. К этим грядущим боям надо готовиться упорно, настойчиво. Надо помнить, что нам придется сразиться с врагом сильным, хитрым, ловким, идущим на все, потому что он теряет все.

Следующего оратора — от Сибирской области — Оля не дослушала, потому что получила записку с просьбой выйти в фойе. Конечно, она сразу догадалась, от кого записка. И вышла сразу же, прямо в середине речи, неважно, кто что подумает, главное — он ждет.

Спросил:

— Записала?

Улыбнулся:

— Расшифровывать тебе, конечно, не надо!..