Глава 19

Иванов предложил, чтобы небольшая делегация съездила в Москву, ознакомилась с опытом бригадной работы. Озолов вяло согласился. Он стал замкнутым после трагического случая на Севере, заметно реже звучали в его речи выражения «как я сказал, так и будет», «мой завод», «я решил», «я отвечаю»…

Однажды Иванову пришло в голову, что «ячество» директора обернулось против него же: логически неумолимо подсказывало ему: «я ответствен за катастрофу».

В Москву поехали Иванов, Александра Матвеевна Лаврушина и Владимир Веприков. Два дня, пятницу и субботу, провели они среди рабочих, в заводоуправлении и в цехах, заполнили записями по объемистому блокноту каждый. И когда директор завода спросил, каково, по мнению гостей, главное преимущество метода долгосрочного личного планирования, они оказались единодушными: повышение качества!

— Словом, будем докладывать у себя на расширенном заседании парткома, — сказал Иванов.

В воскресенье перед отъездом домой присоединились к экскурсии в Кремль, во Дворец съездов.

…Группа экскурсантов уже вышла из зала заседаний Дворца съездов, а Александра Лаврушина все сидела, как пристроилась во время объяснения экскурсовода, — до трибуны рукой, подать. Впервые была она здесь.

Над трибуной и над ступенчатыми столами, что подальше, — красное знамя как живое, развернутое вроде бы на ветку. И на алом вымахе профиль Владимира Ильича Ленина.

И необыкновенные мысли обступили Александру Лаврушину — будто и не ее мысли, а отсюда они, из зала заседаний. И так тесно обступили, что даже жарко ей стало и сердце заколотилось. Будто прямо-таки к ней лично, к ее душе обращался Владимир Ильич.

Обращался к ней Владимир Ильич не только с высокой оценкой всей ее трудовой жизни, а и со строгой критикой, но в словах его была поддержка. На высокую оценку Александра Матвеевна не знала, как реагировать, смущалась. И здесь, в огромном, пока безлюдном зале — лишь Владимир Ильич да она сама, — задумала по возвращении на завод написать письмо в партком, что решила вновь принять бригаду.

Сложилось коротенькое письмо, и тут же стали дополнительно к нему разные соображения возникать, ведь всего в письме не уложишь! Соображения такие, что меры надо принимать к нарушителям дисциплины и одновременно продвигать лучших, особенно молодежь. К управлению продвигать их по разным путям-дорожкам, что начинаются у каждого верстака на участке бригады. Машу Боброву, художницу, выдвинуть надо в депутаты районного Совета; Юлию Дерюгину, одновременно исполнительную и волевую, — заместителем Александры Матвеевны по бригаде. И все меры — как наказания, взыскания, так и одобрения, поощрения — стараться через бригаду проводить, учить людей взыскательности и доброте, одним словом, справедливости.

Валентин Гребешков оказался в затруднительном положении.

— Мы очень просим присвоить нашей бригаде имя Николая Крупицына, — говорила Юлия Дерюгина. — Будет как бы новая бригада. И тогда Александра Матвеевна согласится быть бригадиром. И тогда мы даже сможем норму выполнять за Крупицына. Так же, как в других цехах за других героев!..

— Николай Крупицын не герой, — озадаченно поправил Валентин.

— Все равно!

— Все равно! Он был очень хорошим работником. Это точно. Мы узнавали! — поддержала Настя Кометова.

— Действительно ли бригада монтажниц в январе опять недотянула план?

Дерюгина молча кивнула.

— Мы… переживаем… — вымолвила Василиса Кафтанова и оглянулась на Машу Боброву.

— Спрашиваю для уточнения, — объяснил Гребешков. Металлически объяснил, но чувствовал сам, что в голосе радость. Она сочеталась с некоторой растерянностью, но радости этой Гребешков скрыть не мог, как ни старался. Упрекнул его недавно секретарь парткома за то, что вопрос о строительстве стадиона общественными силами чуть не ускользнул от внимания комитета комсомола; в бытовке сначала обсуждался вопрос, а не на комсомольском собрании.

«И вот сейчас все-таки в комитет комсомола пришли, — внутренне радовался Гребешков, — есть все-таки сознательность!.. Каждого перенесенная тяжесть чему-то научила. Чему-то научила…»

Мысленно Гребешков забуксовал на этих словах. Радость его потускнела. Молчание затягивалось. Монтажницы так настойчиво-выжидательно глядели на секретаря комитета комсомола, что он во взгляде их вдруг прочитал: «А ты сам чему научился?»

Валентин Гребешков не знал, чему научил его трагический случай на Севере. Гребешков не знал даже, действительно ли спрашивали его глаза монтажниц или просто ему почудилось. Но он знал, что, пожалуй, впервые с момента избрания его секретарем комитета комсомола на него свалилась необходимость лично принять важное, неотложное решение. К нему, вожаку заводского комсомола, пришла бригадная молодежь. К нему все они будут обращаться и впредь, если он не уронит сейчас своего авторитета.

Выигрывая время для размышления, Гребешков стал перебирать бумаги на столе, выдвигать и задвигать ящики. Впрочем, действительно надо было найти что-то, но он никак не мог сообразить, что именно.

Бригада, почти сплошь комсомольско-молодежная, просит присвоить ей имя погибшего Николая Крупицына. Погибшего по вине кого-то из бригады. Хотя еще не пришло в область заключение комиссии, фиксирующее характер брака и устанавливающее его дату, но заводскому активу уже было известно, что бракованная панель из партии июньского аврала.

И как раз когда Валентин Гребешков собрался подумать о том, какие положительные эмоции могли бы вновь сплотить бригаду, сами монтажницы пришли ему на помощь.

Секретарь комитета комсомола предвидел, что, если завтра на расширенном заседании парткома он поддержит просьбу монтажниц, возможно, будут возражения: Николай Крупицын не космонавт, не Герой, не участник Великой Отечественной войны. Обыкновенный человек. Вроде рядового солдата. Хорошо работал — и все тут. Даже орденом не награжден.

Серьезные, обоснованные возражения. Кто их выдвинет?

И тут Валентин Гребешков понял, что возражения были… у него самого! Не кто другой — он сам их сформулировал и выдвинул. В нем самом жило противодействие необычному, нешаблонному предложению.

…Перебирал бумаги Валентин Гребешков, перекладывал папки в ящиках стола, а монтажницы молчали. И чувствовал секретарь комитета комсомола, что не может ответить он отказом на это терпеливое молчание. Что-то рушилось в его душе.

Девиз «Твердость, настойчивость, уверенность в себе» ломался, а нового не было еще…

Понял, что ему подсознательно хотелось найти небольшую фотографию Николая Крупицына. И тут же нашел ее наконец! Не помнил точно Валентин, где он заснял начальника лаборатории. Кажется, на областном пленуме комсомола? Да, там. Гребешкова попросили сделать снимки президиума и зала для фотовитрины. Крупицын был в президиуме. Снимок получился удачный. Гребешков напечатал копию для своей папки лучших фотографий. И сейчас на Валентина со снимка глядело лицо, выражающее скорее внимание и собранность, чем твердость, настойчивость и уверенность в себе. Глядело такое лицо, какое бывает у человека, приступающего к большой работе, умеющего хорошо работать.

Гребешков отдал снимок Марии Бобровой:

— Нарисуй с этой фотографии портрет побольше. Ты художница… Будет висеть на участке вашей бригады… Надеюсь, будете работать хорошо… Хорошо работать! — повторил он, не найдя других, более сильных слов.

Валентин Гребешков понял, что, пожалуй, впервые взял на себя ответственность за решение вопроса. Но в ту минуту он еще не сознавал, что простые слова «хорошо работать» уже стали его девизом…

Ольга все время ждала нового телефонного звонка Вагранова. Радостно ждала сначала. Но постепенно уверенность в том, что он позвонит, стала убывать. И неуверенное ожидание не помогало, а мешало ей в работе, сковывало ее.

На партийно-комсомольском активе оно тоже мешало Ольге Владимировне полностью включиться в рабочую атмосферу. Слушала доклад Иванова о работе лучших бригад московского завода и машинально косилась на телефон: вдруг Андрей Вагранов позвонит сюда, в зал заседаний? Однако, несмотря на свою нервозность, она заметила отличное настроение докладчика, возбужденность Веприкова, строгую собранность Лаврушиной и отчужденность Озолова, который сидел за столом президиума, чуть откинув назад большую голову и уставясь дымчатыми очками в потолок. Отметила Ольга для себя еще важную деталь: молодые монтажницы уселись плотно вокруг Александры Матвеевны, и было ясно, что уже не придется ей «кланяться девчонкам», чтобы вернуться на пост бригадира.

Докладчик начал с прошлого своего завода. Впрочем, не на такое уж далекое прошлое оглянулся он — всего на пять лет назад.

— Мы выпускали некомплектную продукцию! Наша продукция тогда нужна, ее можно сбыть только тогда, если она скомплектована, то есть электроаппаратура плюс электродвигатель. Что нетрудоемко и оценивается неплохо? Электроаппаратура. Что более трудоемко и менее рентабельно? Электродвигатели. Ну мы и гнали только аппаратуру, благо отчитывались по валу!

— Вы про баржу тоже, что говорится! — вдруг подсказал Оградовас.

— Не забуду про баржу! — пообещал Иванов. Он обрадовался неожиданному вмешательству беспартийного начальника цеха, сразу придавшему заседанию непосредственность, которая сегодня, по мнению Олега Сергеевича, была необходима, и рассказал эпизод с баржой.

Члены парткома помнили, а многие комсомольцы могли не знать: склады завода были настолько затоварены аппаратурой, что пришлось нанять баржу и грузить на нее никому не нужную продукцию. Огромная баржа с горой сваленных на нее изделий — воплощением рабочего старания, терпения, энергии, авралов — несколько недель стояла у причала рядом с мощными корпусами цехов как наглядный укор всему заводскому коллективу.