— Баржу ни к чему! — негромко сказал Озолов. — Отвлекает, уводит в сторону.

— Да я для образности ее, — признался Иванов. — Не прошлое охарактеризовать, а нынешнее! У нас и в словесном обиходе, даже в общественном сознании есть еще такие «баржи» с ненужным грузом! С понятиями, которые давно не «работают». Например, в отношении норм. Ручаюсь, многие уже пришли к выводу, что нынешние нормы устарели, стали тормозом…

— Я пришла к такому выводу, но была уверена, что это мое личное скромное открытие, — неожиданно вставила Ольга.

Докладчик заговорил о том, что монтажниц, по-видимому, обижала несправедливость в оплате их труда: они действительно работали сверхурочно гораздо чаще, чем токари и слесари-сборщики, а получали меньше. Это происходило опять-таки из-за несовершенного нормирования.

— Планировать индивидуально производительность труда каждого члена бригады и ежедневно определять его результат, так я понимаю? — спросил мастер Борис Иванович Шаргин.

— Вот именно, — одобрительно кивнул Иванов, — не пресловутым «методом тычка»: мол, возьмем более высокие обязательства, посмотрим, что получится. Нет! Повышение производительности труда будет запланировано для каждого и выражено в рублях. Если растет у рабочего заработок, значит, он дает больше продукции… Как это запланировано у москвичей, о том Александра Матвеевна расскажет.

— Я понимаю так, чтобы не было психологического барьера, — вставил Оградовас и продолжал, пропуская добрую треть слов в предложениях: — Год уже рабочие сами регулировали зарплату. Утром в бытовке о чем? О том, что зачем перевыполнять. Перевыполнишь — срежут. А сейчас убираем нормы из головы! О заработке речь — не о нормах!

Ольга заставила себя сказать несколько слов:

— Не надо думать, что мы вдруг решили ликвидировать нормы выработки. Нет, конечно! Наоборот, надо добиваться, чтобы нормы непрерывно выверялись с учетом прогресса техники и совершенствования технологии…

— Ольга Владимировна, надеюсь, понимает, — сказал с привычной долей язвительности Озолов, — что надо будет еще более укрепить экономическую службу, ввести дополнительные обязанности для плановиков и экономистов.

— Ольга Владимировна понимает, — тихо ответила Ольга. — А все ли понимают…

— Подождите, — Озолов, как обычно, сумел утяжелить интонацией свой довольно высокий голос, — кто чего не понимает — потом. Сейчас я к мастерам. Надо, чтобы мастера помогли рабочим составить личные планы. Понятно, Борис Иванович? Спрашиваю вас, ибо вы тут единственный из мастеров. И это, кстати, неправильно.

Мастер и секретарь парткома ответили одновременно, что-то вроде двойного эха получилось:

— Понятно.

— Неправильно.

Преодолевая свое похожее на равнодушие оцепенение, Ольга продолжила:

— …Все ли понимают такую простую вещь: что, если комсомол не возьмется?

Комсомольцы задвигались на своих местах, зашептались. Из шепота выявились реплики погромче:

— Раз личный план у каждого члена бригады, значит, ты личность, а спроси тебя: что это такое?.. На заводе в Москве я с ребятами разговаривал, они на эту тему здорово рассуждают. А у нас…

Голос был Владимира Веприкова. Все заметили, что Юлия Дерюгина стала подталкивать его, когда он замолчал.

Секретарь парткома охотно предложил:

— Пожалуйста, продолжайте, Володя!

Но Юлке так и не удалось «вытряхнуть» из Веприкова продолжение его речи.

— Потом скажу, — выдавил наконец Владимир.

— Итак, додумались и москвичи и мы до «средней линии», — повторил Иванов, — а теперь я предоставляю слово Александре Матвеевне.

Лаврушина подошла, к небольшой грифельной доске, заранее принесенной в партком, начертила прямоугольник, провела диагональ. И, наверно, многие подивились тому, с каким достоинством и уверенностью держится Александра Матвеевна, кажется, никогда раньше не выступавшая ни на каких больших собраниях. «Значит, не говорильня для нее это», — подумала Ольга.

— Ну вот она, «средняя линия», или «угол подъема», — свободно сказала Лаврушина. — Так, по диагонали вверх, должна расти производительность труда. Москвичи очень хорошо придумали, и мы предлагаем всех рабочих условно разделить на три категории. По производительности труда. Кто выше «средней линии», или, иначе, говоря, «угла подъема», кто на ней и кто ниже. Наша, так сказать, «первая сборная», — Лаврушина взглянула на Юлку Дерюгину и улыбнулась ей, — указывает потолок возможного, то есть того, что можно выжать, чего можно достичь сейчас с помощью техники. Но те, кто пока ниже средней линии, наш резерв. Отказаться от него мы никак не можем… Много у нас заведомых лодырей? Нет, немного, слава богу. Но довольно много таких, кто еще не освоил специальность. Или места своего настоящего не нашел. Или техникой не овладел. Но если даже такого техникой и организацией прижмешь, тут и он выдаст свои возможности.

— А вот здесь мы подходим к самому главному, о чем мы в парткоме вчера и позавчера думали до глубокой ночи! — торжественно произнес Иванов.

«Самое главное» доклада заинтересовало Ольгу вопреки сковывающему ее оцепененью. Исходя из схемы «угла подъема», секретарь парткома предлагал разносторонний план мероприятий, которые обеспечили бы неуклонный рост производительности труда, причем не только на их заводе:

— Инженеры и техники также должны иметь личные планы. Главное их содержание — создание рабочим наиболее благоприятных условий для высокопроизводительного труда!

— И при таком подходе, — оживляясь, подхватила Ольга, — ликвидируются наши парадоксы, когда мастера возят тачки! Внимательный анализ покажет, что здесь слабое место, и заставит администрацию серьезно продумать вопрос о разнорабочих… И в социалистических обязательствах цехов надо запирать: «Изучить и использовать все резервы техники и времени на каждом рабочем месте».

— Вот именно, внимательный анализ, — в тон Ольге продолжал секретарь парткома. — Мы будем искать причины отставания той категории, которая ниже «средней линии», не абстрактные общие причины отставания, а конкретные. Правильно критиковал меня товарищ Черенцов — жаль, нет его сегодня, — что нельзя думать только о бригаде в целом, мол, бригада сделала, бригада перевыполнила, нельзя забывать, что та же, например, бригада монтажниц — это двенадцать характеров, кроме самого бригадира, двенадцать биографий, двенадцать личностей. Одна ниже «средней линии», потому что со здоровьем у нее плохо, а у другой муж пьяница, она изматывается с ним, а третью в автобусе так затолкали, что она в цехе уже ничего не соображает…

— Что же ты предлагаешь: одну развести с мужем, а другой подарить легковую машину? — В реплике Озолова слышалось удивление, смешанное с раздражением.

— Мы предлагаем ставить вопрос о принудительном лечении алкоголиков и о введении дополнительных троллейбусных линий в заводских районах! — твердо сказала председатель профкома Воронина.

— Но прежде всего внимательно анализировать причины отставания, привлекая к этому заводскую общественность, комсомол, — добавил докладчик.

…Ольга передала секретарю парткома записку — попросила разрешения уйти «в связи с неотложными семейными делами». Дождалась уже возле двери разрешающего кивка Олега Сергеевича. Он знал, что младшая дочь Пахомовой в родильном доме, и просьбе не удивился… А заседание шло хорошо, так что дальнейшее присутствие Ольги Владимировны, в которой Иванов видел своего единомышленника в спорах с Озоловым, было не строго обязательным.

Но Ольга не поехала домой. Она вернулась в свою рабочую комнату, села за стол в обычной для нее позе: лицо в ладонях рук.

Да, неуверенное ожидание мешало работе. Мешало широко думать, легко двигаться, убедительно говорить. Ольга чувствовала себя нелепо привязанной к телефонному аппарату. И завидовала себе прежней, той, которая могла поднять телефонную трубку и набрать номер кабинета редактора газеты. Той, которая могла отбросить как пустяк, ерунду чувство женской гордости. Той, которая — подсознательно и осознанно — боролась за свою великую любовь. Боролась и, значит, была как-никак хозяйкой своего чувства… Сейчас Ольга уже не спрашивала себя — чего же она хочет? Кажется, она ничего не хотела. Она оказалась безвольной частицей вечной стихии любви, ее мощного потока, который нес ее неизвестно куда. Любви, не считающей годы, не сравнивающей, не рассуждающей и не борющейся за себя.

Собственно, не все ли равно, поговорит она с Ваграновым или нет, ничего уже невозможно изменить в ее судьбе…

…Возвращалась Ольга домой последним переполненным автобусом: многие ехали на вокзал к ночному поезду в Москву. В автобусе увидела молодую пару и не сразу узнала Юлию Дерюгину и Владимира Веприкова. Не сразу, потому что не ожидала встретить их тут, а также потому, что на партийный актив они пришли, не успев переодеться. Сейчас Владимир был в коротком темно-сером пальто с тремя швами крупной застрочки по низу, с ярким оранжевым шарфом на шее. На Юлии было шерстяное светлое пальто в клетку, красный пуховый шарфик, красная вязаная шапочка, красные перчатки. Губы Юлии были накрашены как-то уж слишком ярко. Но тут же Ольга Владимировна догадалась, что губная помада кажется чересчур яркой на очень бледном лице девушки и что бледность эта не от усталости, а от гнева. Молодые люди явно поссорились еще до того, как вошли в автобус. Они не обращали внимания ни на кого, в том числе и на Ольгу, стоящую почти рядом.

— …И если решил сказать по-настоящему серьезное, надо было договорить до конца, а не трусить, — повысила голос Юлия. Словно исчерпав все доводы, она с непреклонным выражением на лице уставилась на дверь, не поправляя выбившиеся из-под шапочки каштановые вихры.