– О, если бы все последовали его примеру! – вскричала леди, даже прослезившись. – Тогда ни у кого не было бы оснований проклинать зеленого змия!

– Разве что когда он действует во искушение, – уточнил я. – Вы же знаете, любой божий дар можно так извратить! Однако мы засиделись. Где там наши девочки? Матильда Джейн, я думаю, уже насладилась их обществом.

– Одну минуточку, – ответила хозяйка, вставая. – Юный джентльмен, вы не видели, куда они пошли?

– Где они, Бруно? – спросил я.

– По крайней мере, не на лужайке, – уклончиво ответил юный джентльмен. – Там одни свиньи. В самом деле, не превратилась же Сильви в поросенка. Только не отвлекайте меня: я разговариваю вон с той мухой.

– Я уверена, что они в саду, среди яблонь, – предположила фермерша.

Мы оставили Бруно беседовать с мухой, а сами вышли в сад, где и в самом деле натолкнулись на детей. Сильви несла страшную куклу, как бы сошедшую со страниц детской книги, а Бесси старательно мастерила зонтик из капустного листа.

Заметив нас, Бесси оставила свое изделие и поднялась нам навстречу. Сильви слегка задержалась, потому что ее ноша требовала бережного обращения.

– Это моя дочь, – объявила Бесси. – А Сильви – ее нянька. Сильви научила меня одной очаровательной колыбельной – очень подходящей для Матильды Джейн.

– А нам нельзя ее послушать? – спросил я, предвкушая наслаждение.

– О нет! – поспешно воскликнула Сильви. – Пожалуйста… Бесси уже выучила эту песню и сможет спеть ее сама.

Бесси очень польстило это замечание. Мне едва не стало плохо от деликатности Сильви, но что поделаешь! Итак, упитанная «мамочка» уселась со своей отвратительной дочерью у нас в ногах и завопила колыбельную, от которой содрогнулся бы не то что настоящий ребенок, но даже тот, который лежал у нее на коленях. Нянька смиренно пристроилась у нее за спиной, храня достоинство, чтобы при необходимости суфлировать маленькой хозяйке.

Впрочем, с вопля песня только началась. После нескольких замечаний Бесси взяла верный тон, спустившись несколько ниже, и запела довольно приятным голосом. Сначала она уставилась на свою мать, потом ее взгляд блуждал где-то среди яблок. Она словно и забыла о публике:

Говорили мне ребята:

«Эта кукла страшновата.

Что играешь с ней, дуреха?»

Я поправила ребят:

«Разве кукла виновата,

Если кукла вышла плохо?

Нет, она не виновата –

Злой художник виноват» <11 >

Как я уже заметил, она пропела начало песни весьма грубо. Однако последние слова увлекли ее. Она повысила голос, а на лице ее появилось выражение искреннего чувства.

Допев песню, она сказала няньке:

– А теперь поцелуйте это милое дитя.

И тотчас глупое лицо деревянного младенца было омыто ливнем поцелуев.

– Вам действительно жаль этого урода? – спросил я Сильви шепотом.

– Конечно, – ответила она. – Разве кукла виновата!

– Какая красивая песня! – вскричала жена фермера. – Чьи это слова, моя прелесть?

– Куда это Бруно запропастился? – сказала скромная Сильви, дабы отвлечь их от обсуждения этой щекотливой темы. Она не любила, когда ее хвалили.

– Это Сильви научила меня, – торжественно сообщила Бесси. – А Бруно был композитором. А я, соответственно, исполнила этот шедевр.

Она произнесла последнюю фразу так, словно все остальное не имело значения.

Мы пошли за Сильви в комнату. Бруно все еще стоял, облокотившись о подоконник.

– Не мешайте! – сразу предупредил он нас. – Я считаю свиней в поле.

– И много вы насчитали? – поинтересовался я.

– Примерно 1004, – ответил Бруно.

– Но это совсем не приблизительно! – заметила Сильви. – Приблизительно, 1000 – это другое дело.

– Ты не права, как всегда, – возликовал Бруно. – Насчет четырех я уверен, а вот насчет тыщи – не совсем.

– Да еще некоторые из них зашли в свинарник, – добавила Сильви.

– Конечно, – подтвердил Бруно. – Но этими я решил пренебречь.

– Дети, нам пора, – сказал я. – Скажите Бесси до свидания.

Сильви простилась со своей новой знакомой и поцеловала ее.

Бруно стоял несколько в стороне.

– Я никого не целую, кроме Сильви, – мрачно сообщил он.

И мы направились в Эльфилд.

– Я полагаю, это и есть “ЗОЛОТОЙ КРОКОДИЛ” (именно такая вывеска красовалась на двери).

– Да, пожалуй, – молвила Сильви. – Интересно, Билли там?

Но я больше думал о Бруно и сказал:

– Подходящее ли это место для ребенка? Может, пройдем мимо?

Тут из открытых окон донеслись крики и смех.

– Они его не видят, – сказала Сильви. – Подожди минутку, Бруно.

Она сжала ладонями драгоценный камень у себя на шее и пробормотала несколько слов. Что именно, я не разобрал, но произошло что-то таинственное. Мои ноги словно перестали чувствовать землю, и я поплыл по воздуху. Я еще видел силуэты детей, а их голоса доносились как будто из другого мира. 

Я не помешал Бруно войти в дом. Некоторое время спустя он вернулся.

– Там его нет, – сказал Бруно. – Говорят, что был там на прошлой неделе, и очень пьяным.

Пока он говорил, из паба вышел какой-то субъект, и еще двое или трое высунулись из окон:

– Ты его не видел, парень? – спросил один из них.

– Не знаю, – ответил субъект и пошел, едва не налетев на нас.

Сильви поспешно отпрянула и оттащила меня с его пути. Я-то совсем забыл, что он нас не видит.

– Спасибо, дитя мое, – сказал я. – Что было бы, если бы он с нами столкнулся!

– Не знаю, – серьезно ответила Сильви. – Для нас это не имеет значения, а вот вы – другое дело.

Она сказала, что это обычным голосом, но человек не обратил на нее ни малейшего внимания, хотя она была рядом.

– Вот он идет! – крикнул Бруно.

– Вот он, идиот! – эхом откликнулся человек, протянув руку прямо над головой Бруно.

А из окон грянул хор:

Что мы веселимся так?

Пьем «Наполеон» (коньяк),

И закусывать его нам

Тоже, брат, «Наполеоном».

Человек двинулся к дому, подпевая хору. Мы же были на дороге, когда Билли подошел.

Жена Билли

Он двинулся к трактиру, но дети перехватили его. Сильви схватила его за руку, а Бруно, вцепившись в него с другой стороны, кричал: «Фора! Бис!». Это он когда-то слышал от извозчиков. Но Билли не обращал на его реплики ни малейшего внимания. Он только почувствовал, что ему мешают идти и, за неимением лучшего, предположил, что дело в нем самом. Он бормотал:

– Сегодня я туда не пойду. Не сегодня.

Друзья позвали его: что, мол, случится из-за одной кружки пива, даже из-за двух, – но он отказался:

– Я лучче домой пойду.

– Даже пять капель не выпьешь? – кричали приятели, но Билли только махнул рукой.

Дети поддерживали его с обеих сторон. Они стремились поскорее увести его, пока он не передумал.

Некоторое время он шел, довольно твердо держась на ногах, не вынимая рук из карманов и даже насвистывая. Он был сама непринужденность. Но внимательный наблюдатель отметил бы, что он насвистывает одно и то же начало песенки и никак не может продвинуться дальше. Он был слишком взволнован, чтобы переключиться на что-то другое, и слишком нервозен, чтобы хранить молчание.

И вовсе не прежнее опасение владело им теперь – то самое опасение, которое, как докучный компаньон, сопровождало его каждую субботнюю ночь. Он раскачивался, застолбляя себя относительно ворот и палисада. Упреки жены, будто он ищет приключений на свою голову, проносились в его потрясенном мозгу лишь эхом гораздо более сильного и все проницающего голоса – вопля безнадежного раскаяния.

Нет, его мучило другое сомнение: жизнь, озаряясь новым светом, составляла новый букет, и он не представлял, как вплетется туда сам, а тем более с женой и детьми. Новизна положения приводила его в трепет.